5) Актовые источники. Общая характеристика.: Для изучения истории России особое значение имеют актовые материалы.

Изучение актов начинается с анализа их внешней формы: материала, па котором написан документ, почерка писца, хронологической системы, которой пользовался составитель грамоты, знаков, удостоверяющих документ (прежде всего печатей, хотя их в настоящее время всесторонне исследует специальная историческая дисциплина – сфрагистика)^*. По результатам такого анализа делается вывод о подлинности данного акта: действительно ли он создай тогда, там и тем, как это указано в его тексте. Однако это лишь предварительный этап оценки данного акта как исторического источника. Основная работа по его изучению начинается с исследования внутренней формы – структуры и стилистики его текста.

*Поскольку все эти вопросы в полном объеме изучаются в курсе вспомогательных дисциплин, здесь они подробно рассматриваться не будут.

Структуру текста акта принято называть формуляром. Формуляр более или менее стабилен. Он состоит, как правило, из стандартных оборотов, расставленных в определенном порядке. Принято различать условный, абстрактный, конкретный и индивидуальный формуляры.

Под условным формуляром понимается наиболее общая схема построения документов в целом. Абстрактным формуляром называют общую схему построения документов определенной разновидности. Схематическая структура определенных небольших групп документов внутри разновидности именуется конкретным фармулиром. Наконец, схему построения одного отдельно взятого текста принято называть индивидуальным формуляром.

В условном формуляре обычно выделяются следующие составляющие:

1) “начальный протокол”:

invocatio (инвокация, посвящение Богу, “богословие”), invocatio (интитуляция, обозначение лица, от которого исходит документ),

inscriptio (иyскринция, обозначение адресата), salutalio (галютация, приветствие);

2) “основная часть”:

arenga, exordium, proemium, prologus (аренга, преамбула),

promulgatio, praescriptio, notificatio, publicatio (промульгация, нотификация, публичное объявление),

narratio (наррация, изложение обстоятельств дела), dispositio (диспозиция, распоряжение по существу дела),

sanctio (санкция, запрещение нарушения документа),

corroboratio (корроборация, сведения об удостоверительных знаках документа);

3) “конечный протокол”:

datum (место и время выдачи),

apprecatio (аппрекация, заключение-благопожелание);

4) удостоверительная часть:

subscriptio, souscription (субскрипция, формула, выражающая существо удостоверительного действия),

signature (сигнатура, подпись – личная или нотариальная)*.

*Существуют и иные схемы деления условного формуляра.

Заимствованные из западноевропейских исследований, эти термины в древнерусской дипломатике обычно приводятся в переводе или в транслитерации (даны в скобках).

Как всякая схема, указанные части условного формуляра встречаются не в каждом конкретном документе и не всегда в перечисленном порядке. Так, в древнерусских жалованных грамотах, как правило, отсутствует богословие в чистом виде, грамоты Северо-Восточной Руси не имеют промульгации, а наррация появляется в русских актах только со второй половины XV в. Тем не менее использование предложенной структуры условного формуляра очень полезно при предварительном анализе текста акта. Метод членения текста акта на составные элементы условного формуляра называется условно-документоведческим.

На основании анализа конкретного акта в соответствии с предложенной схемой устанавливается его индивидуальный формуляр. Индивидуальные формуляры некоторого количества актов определенной разновидности позволяют выстроить абстрактный формуляр, а на его базе – типичную схему каждой части, из которых состоит акт данной разновидности. Полученная таким путем схема является техническим средством, позволяющим изучить эволюцию внутренней формы актов во времени и пространстве.

Для этого элементы, из которых состоит абстрактный формуляр, сводят в таблицу под условными номерами. Если исследователя интересуют проблемы временных изменений, он размещает в хронологической последовательности данные каждого индивидуального акта, отмечая наличие или отсутствие всех выделенных элементов абстрактного формуляра. Исчезновение одних из них или, наоборот, появление других наглядно отражает изменения, происходящие во внутренней структуре данной разновидности. Если же предметом изучения являются территориальные особенности формуляра, сосуществующие одновременно, проводится такая же операция, но в таблицах уже выстраиваются ряды из данных, выявленных при анализе актов на одной территории. Затем результаты, полученные по разным регионам, сравнивают между собой.

Последующее прямое сличение текстов актов позволяет выявить формуляры групп источников, из которых состоит та или иная разновидность, т. е. вывести конкретные формуляры. Воссоздание истории конкретных формуляров – основная задача дипломатического анализа внутренней формы актов.

Принципиально важным в данном случае является вопрос, какие элементы и как выделяются из текста акта. Традиционно предлагалось выделять клаузулы. Клаузула – “каждая мысль, выраженная в акте отдельно от других”⁴¹. С.М. Каштанов разработал более детальную схему членения акта. Весь его текст делится на статьи – “законченные по мысли выражения, являющиеся грамматически самостоятельными простыми или сложными предложениями”⁴². При всей близости такого определения к понятию клаузулы оно шире.

Если статья представлена сложным предложением, в котором каждое из составляющих имеет “свою тему”, она делится далее на обороты, а те, в свою очередь, на элементы – “предел дипломатического членения текста акта” (С.М. Каштанов). В каждом из них могут выделяться и более мелкие частицы – характеристики. Простые статьи могут делиться на элементы непосредственно. Отдельные обороты, внутри которых к одному подлежащему относится несколько определений или к одному сказуемому несколько дополнений или обстоятельств либо одно понятие выражено многочленно, могут, кроме того, делиться на отделения. Отделения состоят либо из одного главного и нескольких второстепенных членов предложения, либо из одного главного и нескольких второстепенных понятий.

Среди элементов и характеристик актов различаются реалии, формулы и описания. К первым относятся имена лиц и топонимы, ко вторым – устойчивые выражения, клишированные обороты речи. Третьи включают более или менее оригинальные выражения, характеризующие какие-то особые обстоятельства или условия, а потому отличающиеся от обычных штампов.

Такое членение текста на составляющие является предварительной интерпретацией текста, его толкованием и называется грамматически-дипломатическим методом. Результаты, которые будут получены с его помощью, во многом зависят от того, насколько детально и обстоятельно проведен формулярный анализ -изучение структуры текста акта. Формулярный анализ может оказаться плодотворным методом исследования не только актового материала, но и других видов письменных источников: памятников законодательства, агиографических произведений. Грамматически-дипломатический принцип лежит в основе анализа индивидуальных актовых формуляров.

На стадии изучения конкретных формуляров грамматически-дипломатический метод должен сочетаться с методом периодического членения текста по содержанию. В нем каждое законченное изложение какой-то нормы, на которую опирается составитель акта, представляет собой постановление. Постановление, в свою очередь, может делиться на пункты. Такой подход позволяет подойти к решению вопроса о социальном и политическом происхождении как всей данной разновидности актов, так и каждого отдельного акта, входящего в нее. Сами же эти вопросы решаются, как правило, с помощью методов текстологии. Она позволяет проследить эволюцию текста актов той или иной разновидности, сопоставить ее с развитием формуляров родственных групп актов, установить отличия каждого акта от других актов данной разновидности. Особенно важен текстологический анализ при изучении публичных актов. Завершает работу с актом логический анализ его текста: интерпретация, установление логических противоречий, “темных мест” и т. п.

Характеристика акта основывается на его происхождении. При этом следует установить, создан ли данный акт в канцелярии (если да, то в какой) или он внеканцелярского происхождения, каким способом удостоверен его текст, а также какие причины привели к появлению изучаемого акта. Проблемы происхождения весьма сложны и не всегда могут быть решены. В их основе лежат историко-юридический, историко-географиче-ский, историко-политический и историко-экономический анализ условий создания изучаемого текста.

Историко-юридический анализ заключается в сравнении акта с законодательными источниками своего времени, чтобы выяснить, какие нормы и как отразились в изучаемом документе. С другой стороны, такое сравнение уточняет понимание сущности данной юридической нормы и время ее бытования. В ходе исто-рико-географического анализа идентифицируются топонимы, упомянутые в акте с географическими реалиями. Это не только конкретизирует географическое происхождение акта, но и дает важную информацию для историко-географических реконструкций (скажем, уточняет представления о владениях того или иного лица или целого рода). При историке-политическом анализе сопоставляют сведения, сохранившиеся в данном акте, со сведениями других видов источников (летописей, разрядов, родословцев и т. п.). Благодаря этому воссоздаются обстоятельства политической борьбы, породившие документ, конкретизируется состав участников происходивших событий. Историко-экономический анализ является важной составной частью реконструкции экономической истории района или региона, в котором был создан изучаемый акт. В основе такого анализа лежит сопоставление норм, отразившихся в акте, с информацией других источников, освещающих экономическую историю данной территории: приходно-расходных, писцовых книг и т. п.

Наиболее сложно в изучении актового материала определить степень достоверности информации, почерпнутой из того или иного акта. До сих пор методика и практика выяснения того, насколько она соответствует реальным событиям и обстоятельствам, слабо разработаны. Одной из причин такого положения является то, что традиционно акты относились к категории источников, которая в меньшей степени, нежели иные виды источников, нуждается в “критике дел” (к так называемым источ-никам-“остаткам”). Поэтому основное внимание уделялось проблемам установления подлинности актового материала. Между тем верное понимание исторической информации, заключенной в акте, невозможно без ее культурологического истолкования и всестороннего сопоставления с известными реалиями прошлого.

Обобщение всей полученной информации об условиях появления акта, его содержании и социальных функциях позволяет во всей полноте воссоздать историю актов определенной разновидности как сложного исторического явления. Со своей стороны, история актов как договорных документов является следствием и составляющей частью истории развития договорных отношений в обществе. Она отражает становление и эволюцию прав различных социальных групп, их отношения между собой, а также между обществом и властными структурами, государством.

Как уже отмечалось, необходимым условием появления актов как особого вида исторических источников является наличие договаривающихся сторон. Причем уже само заключение договора говорит о том, что права контрагентов договора если и не равны, то, во всяком случае, сопоставимы. Видимо, поэтому договорные отношения возникают прежде всего между юридически независимыми друг от друга политическими единицами – государствами и существуют на всем протяжении истории России – с X в. вплоть до настоящего времени. Как следствие, почти все акты Древней Руси публично-правовые.

Наиболее ранними древнерусскими актами считаются договоры Руси с греками. Тексты всех этих договоров – 911, 944 и 971 гг. (точнее, их противней, копий – равносильных, но не всегда идентичных экземпляров договора) сохранились в составе Повести временных лет. Кроме того, в греческих хрониках (Льва Диакона, Иоанна Зонары, Григория Кедрина и др.) сообщается о переговорах Святослава Игоревича с византийским императором Иоанном Цимисхием. Все имеющиеся в распоряжении историков древнерусские тексты переведены с греческого языка. Они посвящены установлению торговых отношений между Русью и Византией. Косвенно об этом свидетельствуют и даты договоров, поскольку обычно подобные акты действовали в течение 30 лет.

Договор 911 г. был заключен в Константинополе, по-видимому, без предварительных договоров греческих послов с князем Олегом на Руси. Возможно, что частью процедуры заключения этого договора были переговоры Руси с византийцами в 907 г.* Текст договора 911г., представленный в летописи как прямая запись слов Олега, соответствует формуляру текстов клятвенных грамот иностранных послов византийскому императору. Подобный формуляр известен по международным договорам, заключавшимся Византией с другими странами в 992-1261 гг. В таких актах на первом месте излагались условия договора и уверения в подтверждении последних правительством, которое представляли иностранные послы. Обычно подобные договоры оформлялись следующим образом: обе договаривавшиеся стороны составляли текст согласованного акта – каждая на своем языке, с употреблением своих канцелярских и дипломатических форм. Затем стороны обменивались грамотами, причем каждая получала, помимо того, перевод переданного ей текста на родной язык. Переводы не были скреплены государственными печатями, как оригиналы, и служили лишь пособиями при чтении основного текста, Поскольку в сохранившемся тексте договора 911 г, отсутствуют статьи, составленные от имени греков, он является копией переданной грекам клятвенной грамоты, снятой до отъезда послов из Константинополя. Впрочем, по поводу времени, когда был сделай перевод, существуют различные мнения. Если одни исследователи считают, что это произошло вскоре после заключения договора, то другие полагают, что переводы всех договоров были сделаны одновременно, в конце XI в.

*Под этим годом в Повести временных лет помещено несколько договорных статей. Некоторые исследователи считают их самостоятельным договором. Другие полагают, что такого договора не было, а текст, представленный в Повести, – результат редакторской работы летописца, позаимствовавшего несколько статей из договоров 911 и 944 гг.

В отличие от предыдущего договора договор 944 г. был составлен в столице Древней Руси после предварительных переговоров византийских послов с киевским князем. Часть договора составлена от лица русских, часть – от лица греков. Характерно, что в русской части договора (соответствующей клятвенно-верительной грамоте) отсутствуют договорные статьи. Видимо, это объясняется тем, что Игорю был представлен на утверждение экземпляр, скрепленный послами и нуждавшийся в принесении князем присяги (о чем прямо говорится в тексте договора). Затем скрепленный экземпляр был увезен в Византию, а в Киеве остался заверенный греческий оригинал. Возможно, на Руси осталась и копия с утвержденной грамоты русских послов.

Договор 971 г. – запись княжеской клятвы, сделанной в императорском лагере со слов посланцев Святослава. Скорее всего, эта грамота писалась по типу договора 911 г. – без предварительного согласования текста сторонами. Фиксируя обязательства русской стороны, она не упоминает обязательств византийцев о предоставлении Руси права торговли в столице и провинциях Империи. Между тем, поскольку о них сообщают греческие хронисты, они, видимо, были оформлены письменно и утверждены византийским императором. Текст договора, представленный русской стороной, скреплялся печатями послов Святослава. Удостоверялись ли такие документы подписями – неизвестно.

Проблема первоначального вида договоров Руси с греками оживленно обсуждается в российской и зарубежной историографии. Насколько адекватны ему тексты, донесенные Повестью временных лет, пока утверждать трудно.

Особую роль в государственной жизни древней Руси начиная с конца X в. играла церковь. На ранних этапах развития отношений между светской и духовной властями какие-то стабильные формы княжеско-церковных договоров отсутствовали. Не было, соответственно, и устойчивых разновидностей соглашений между княжеской властью и церковью. Впрочем, существование на ранних стадиях развития государства устной формы договоров серьезно затрудняет окончательное решение этого вопроса. О том же, что вообще подобные соглашения могли существовать уже в конце X – середине XI в., возможно, свидетельствует сообщение Повести временных лет под 6504 (996) г. о передаче Владимиром Святославичем десятины построенной им Богородичной церкви, на что обратил внимание М.Б. Свердлов. Во всяком случае, текст этой летописной статьи действительно напоминает формуляр данных грамот ХП в.[По техническим причинам приводящиеся здесь и ниже таблицы утеряны. Если они вам нужны, пишите мне avorhist@rambler.ru, и вы сможете их получить]

Уверенности в том, что в Повесть действительно вставлен текст грамоты, нет. Однако можно утверждать, что уже во второй половине XI в. (время составления начального свода) набор статей (клаузул) при словоговорении был таким же, как и в XII в. В дальнейшем подобные прецеденты передачи светской властью церкви определенных прав послужили почвой или предлогом для создания церковно-кияжеских законодательных памятников – так называемых церковных уставов Владимира I и Ярослава Мудрого.

Самым ранним внешнеполитическим договором удельного периода является договор Новгорода Великого с Готским берегом (островом Готланд) и немецкими городами, относящийся к концу ХП в. Всего же от XII-XIV вв. сохранилось 18 документов Новгорода, касающихся международных отношений. Девять из них составлены от имени новгородского князя (до первой трети ХIV в.), пять – от имени княжеского наместника (с 30-х годов XIV в.) и четыре – от республиканских органов власти. Судя по подлинникам, грамоты скреплялись печатями (архиепископа, князя, тысяцкого, посадника, новгородского Совета господ), привешиваемыми к ним. Подписи в качестве способа удостоверения документов не применялись.

Судя по сохранившимся материалам, порядок заключения договоров Новгорода с иностранными государствами обычно был следующим. Как правило, договор заключался в самом Новгороде, куда приезжали иностранные послы. Здесь им вручали экземпляр акта, скрепленный печатями представителей новгородских властей. Если контрагентов Новгорода было несколько (или контрагент был коллективный, например несколько городов), всем им вручали отдельные экземпляры договора. После возвращения послов на родину туда выезжал новгородский посол, в присутствии которого противоположная сторона утверждала другой экземпляр договора, предназначенного для вручения новгородским властям. Тогда же послы, заключавшие договор, скрепляли его своими печатями. Эта процедура имела значение ратификации договора.

Кроме новгородских, сохранились также отдельные международные договоры Смоленска и Полоцка XIII-XIV вв. Несмотря на то что смоленские грамоты изучены лучше, их дипломатический анализ еще не завершен.

К XIV в. относится и первый московский внешнеполитический договор – перемирная грамота великого князя литовского Ольгерда с великим князем московским Дмитрием Ивановичем (1371). Составленная, видимо, литовскими послами, она не отражает традиции московской великокняжеской канцелярии. В до-кончании 1371 г. оговаривались права московского великого князя и обязательства Ольгерда не вмешиваться в его борьбу с тверским князем за великое княжение. Текст договора, вероятно, был составлен на основании предложений, подготовленных обоими контрагентами. С московской стороны переговоры вел, судя по всему, митрополит Алексий. Грамота скреплена крестоце-лованиями представителей обеих договаривавшихся сторон и литовской и московской митрополичьей печатями. Прочие документы московского великокняжеского архива, имевшие международное значение, утрачены (возможно, во время польской интервенции начала XVII в.). Однако в описи архива Посольского приказа 1626 г. упоминаются и другие материалы, относящиеся к московско-литовским отношениям 70-80-х годов XIV в.

Удельная эпоха породила договорные политические акты и внутрирусского происхождения. Они заключались между политическими субъектами, имевшими ту или иную степень юридической независимости друг от друга. Это прежде всего договоры между великими князьями и Новгородом, между великими князьями различных великих княжеств, между великим и удельными князьями одного великого княжества. Образование единой Руси привело к исчезновению почвы для таких политических договоров.

К числу внутриполитических актов относятся также церковные уставы, уставные и жалованные грамоты. Самые ранние списки церковных уставов и уставных грамот относятся лишь к концу ХШ – началу XIV в. Широкое распространение получил церковный устав князя Владимира Святославича (сохранился во множестве списков XIV-XIX вв., делящихся па несколько редакций, наиболее ранние из которых относятся к ХШ-ХУП вв.), а также князя Ярослава Владимировича (дошедший во множестве списков XV-XVI вв., разделяющихся на ряд редакций и изводов). Считается, что в основе их лежали уставные грамоты этих князей, позднее переработанные и дополненные. Протографы этих уставов датируют ХП п. Они близки, с одной стороны, к законам, с другой – к жалованным грамотам. Полагают, что Устав Владимира, по существу, представлял собой договор с Византией, откуда па Русь прибывали первые митрополиты. Возможно, поэтому в качестве контрагента князя выступает не глава русской церкви, а княгиня Анна, жена Владимира (как представительница Византии на Руси). В отличие от этого устава устав Ярослава уже определяет отношения между князем и Иларионом – первым “русином”, занявшим митрополичий престол. Впоследствии упоминания контрагентов обоих уставов, видимо, стали восприниматься символически: как князя вообще и митрополита вообще, а договорный элемент (разделение сфер компетенции и юрисдикции, в частности) постепенно вытеснялся законодательным. Поэтому данные уставы принято относить к числу законодательных источников, несмотря на их актовую форму.

С полной уверенностью можно говорить, что княжеско-цер-ковные договоры существовали с ХП в., когда были созданы местные новгородский и смоленский церковные уставы. Их формуляры очень близки. Кроме собственно уставной грамоты князя (смоленского Ростислава Мстиславича и новгородского Святослава Ольговича), они включают подтвердительные грамоты епископов и дополнительные записи о размерах сборов в пользу церкви. Центральное место в их диспозитивной части занимают росписи сборов с определенных территориальных единиц. Неразвитость протокольной части княжеских грамот, по мнению С.М. Каштанова, свидетельствует об их близости к законодательным источникам.

В ХП в. появилась еще одна разновидность кияжеско-церков-ных актов – жалованные грамоты. Название это в данном случае условно, поскольку, при всем сходстве их содержания с содержанием более поздних грамот, в них отсутствовала характерная формула “пожаловал есмь”, от которой и происходит сам термин. Эти документы устанавливали определенные социально-политические отношения между княжеской властью и, условно говоря, частными юридическими лицами. В качестве таковых выступали монастыри, которые постепенно превращались в центры господства над окрестным населением. Рост влияния чернеческих обителей обусловил выдачу им княжеских грамот, являвшихся по форме пожалованием, а по существу – договором, который разделял властные полномочия князя и монастыря в данной местности и ограничивал сферу монастырского землевладения определенным селом и тем, что к нему “потягло”. Выдавать жалованные грамоты монастырям начали в Новгороде, а с XIV в. и на других территориях.

За первую половину – середину ХП в. сохранились четыре подобных документа, связанных с передачей земельных участков и некоторого движимого имущества двум новгородским монастырям: Юрьеву и Пантелеймонову. Среди них жалованная грамота великого князя Мстислава Владимировича и его сына Всеволода Юрьеву монастырю (ок. 1130 г.) – самый ранний подлинный древнерусский акт. Она написана на пергамене и имеет следы прикрепления печати, которая не сохранилась. Три других акта дошли в копиях.

Поскольку о существовании таких документов для ХШ в. неизвестно, следующий комплекс жалованных грамот относится уже к XIV в. Им датируется 12 актов (включая упоминания и позднейшие изложения). Из них дошло всего три в подлинниках и пять в списках. Отметим, что великокняжеские московские жалованные грамоты не касаются собственно московских земель и относятся к пограничным спорным территориям (районы Печоры, Волока, Торжка и Костромы). Прочие грамоты связаны с территориями Ярославского княжества, Новгородской и Псковской республик. Одними из первых начали выдавать жалованные грамоты Тверское и Рязанское княжества, о чем, в частности, свидетельствуют наиболее развитые формуляры жалованных грамот, выданных в них.

Во всех упомянутых жалованных грамотах контрагенты явно неравноправны. Доминирующую роль играл князь. Передавая монастырю землю и превращая того в земельного собственника, он по-прежнему обладал верховной распорядительной властью. Характерно, что в грамотах князей Всеволода и Изяслава даже не упоминаются имена игуменов монастырей, которым адресована грамота. Неразработанность инскрипции жалованных грамот является показателем определенной близости их княжеским уставам ХП в. Последним княжеско-церковным договором стала договорная грамота между Василием I и митрополитом Киприаном.

Княжеско-церковные договоры свидетельствуют о том, что русская православная церковь так и не стала юридически независимой от князя политической силой. На Руси не было самоуправляющихся церковных княжеств. Этим объясняется отсутствие того типа договоров с церковью, который характерен для взаимоотношений великих князей с другими великими или удельными князьями.

Значительный комплекс актов составляют договоры Новгорода с великими князьями. Причем подавляющее большинство грамот XIII-XIV вв. касается отношений с тверскими князьями (самая ранняя относится к середине 60-х годов ХШ в.*, самая поздняя к середине 70-х годов XIV в.). Все новгородско-твер-ские договоры дошли в подлинниках. По тематике они делятся на три группы: 1) о правах князя в новгородской земле (9 грамот); 2) о военной помощи (2 грамоты – княжеский и новгородский экземпляры одного договора рубежа XIII-XIV вв.); 3) о мире (4 грамоты XIV в.). Только в начале 70-х годов XIV в. была составлена договорная грамота с московским великим князем Дмитрием Ивановичем (дошла в списке конца XV – начала XVI в.). До XIV в. известно единственное упоминание договора с московским князем, касающегося, правда, не вопросов управления, а проезда великокняжеских “ватаг” через новгородские земли.

*В ней упоминается еще более ранний несохранившийся договор Новгорода с тверским князем Ярославом Ярославичем.

Известны всего четыре междукняжеские договорные грамоты (из них три – в подлиннике, одна – в списке XV в.), составленные до 1380 г. Самая ранняя (докончание великого князя Семена Ивановича с князьями Иваном и Андреем Ивановичами) от носится к рубежу 40-50-х годов. Три другие – докончания Дмитрия Ивановича московского с Владимиром Андреевичем серпуховским и боровским (1367 и 1375 гг.), а также с великим тверским князем Михаилом Александровичем (1375 г.). Формуляр последней близок к формулярам договорных грамот великого князя с Новгородом, определявших сферу компетенции князя. Это связано с тем, что в ней в качестве контрагентов фигурировали два великих князя. В прочих контрагентом великого князя выступал князь удельный. Порядок заключения этих договоров и способ их удостоверения восстановить трудно, поскольку все грамоты сохранились в единственном экземпляре. Некоторую информацию об утверждении договоров дает упоминание в грамотах обоюдного крестоцелования и следы печатей, привешивавшихся к подлинникам. Возможно, при заключении договора с удельным князем составлялись два идентичных списка, поскольку в дошедших до нас текстах статьи, сформулированные от лица великого князя, сочетаются со статьями, написанными от имени князя удельного. С конца 20-30-х годов XIV в. появляется новый вид актового материала – духовные грамоты московских князей. Существование княжеской завещательной традиции М.Б. Свердлов и другие относят уже к ХП в., а истоки – далее к XI в. Такая гипотеза опирается на упоминание в летописных изложениях обращений умирающих князей к членам своей семьи в виде устойчивых оборотов, соотносимых с клаузулами (статьями) письменных завещаний последующего времени

Однако древнейшие духовные если и существовали, то в форме устного распоряжения (“ряда”). Первая сохранившаяся духовная грамота составлена Иваном Калитой (1327 или 1339 г.). Ее появление А.Л. Юрганов достаточно основательно связывает с восприятием Северо-Восточной Русью норм монгольского права, претерпевших при хане Узбеке некоторые изменения. Теперь они предусматривали право местных правителей, подчинявшихся Орде, на наследственное распоряжение подвластными им территориями. Показательно, что вторая духовная Ивана Калиты скреплена ханской тамгой – печатью, подтверждавшей право собственности*. При составлении духовных грамот, видимо, широко использовалась традиция “устных завещаний”, следы которых, возможно, сохранились в русских летописях. Центральное место в духовных великих князей занимают благословения (наследников, членов великокняжеской семьи) и пожалования (служилых людей) землями (соответственно, уделами и вотчинами) в пределах великого княжества. Все духовные были, как мы полагаем, скреплены великокняжеской печатью, а также печатями митрополитов. Последнее свидетельствует о расширении юрисдикции церкви. Позднее далее духовные частных лиц скреплялись митрополитом, архиепископом или епископом. Кроме того, при великокняжеских духовных иногда встречаются печати наследников – удельных князей. Всего к XIV в. относится семь княжеских завещаний.

*Впрочем, М.А. Усманов категорически возражает против отождествления “татарской” печати с каким-либо ордынским удостоверительным знаком.

Духовные грамоты немосковских князей (тверских, рязанских, нижегородских, ярославских и др.) не сохранились, хотя достоверно известно, что они составлялись. Считается, что они могли быть уничтожены во время комплектования великокняжеского архива, по мере присоединения этих княжеств к Москве.

Значительно хуже духовных известны указные и кормленые грамоты. К концу 60 – началу 70-х годов ХШ в. относится подлинное послание князя Ярослава Ярославича рижанам. В нем совмещены элементы указной и жалованной грамоты. Содержание послания сводится к разрешению свободного проезда через его владения немецким “гостям”.

Самым ранним собственно указным актом является уже упоминавшаяся грамота великого князя московского Андрея Александровича на Двину с распоряжением о пропуске к морю и обратно трех великокняжеских “ватаг”. На Двину адресована и указная грамота 1324-1340 гг., составленная от имени Ивана Калиты и Великого Новгорода (посадника, тысяцкого и “Всего Новгорода”). Приблизительно в то же время утвердился и обычай московского управления Печорой, о чем можно судить по древнейшей кормленой грамоте, выданной Дмитрием Ивановичем Московским Андрею Фрязинову. В этой грамоте между прочим упоминается, что дядя Андрея, Матвей Фрязин, обладал кормлением на этой территории еще при Иване Калите. Особенностью ранних указных и кормленых грамот, подобно жалованным грамотам московских великих князей, является то, что в них не затрагивалась основная территория Московского княжества, а посылались они в порубежные новгородские земли.

Плохо сохранившейся, еще хуже изученной и сравнительно редко использующейся частью публично-правового комплекса актовых источников являются русско-ордынские документы. Первое упоминание о них содержится в уже описанном послании Ярослава Ярославича. В нем князь ссылается на указ, присланный ему ордынским ханом Менгу-Темиром по поводу проезда немецких купцов по княжеской “волости”.

Важную группу документов составляют ханские ярлыки русским митрополитам. В них закрепляются владельческие иммунитетные права русской церкви, которая освобождается от уплаты различных пошлин и повинностей. Переводы ярлыков на русский язык дошли в составе двух рукописных сборников – краткого и пространного. Самый ранний ярлык – хана Менгу-Темира 1267 г., самый поздний – хана Тюляка (Мухаммеда Бюлека) митрополиту Михаилу 1379 г. Краткое собрание, включающее шесть ярлыков, рассматривается как более раннее, составленное в конце XIV – первой половине XV в. Первая редакция пространного собрания была подготовлена, видимо, в первой половине XVI в. (до 1550 г.) и представляла собой переработку краткого с добавлением фальшивого ярлыка хана Узбека митрополиту Петру. Окончательный вид оно получило в 30-х годах XVII в. Оригиналы ярлыков не сохранились. По поводу языка, на котором они были составлены, ведутся дискуссии. Посредниками между ханом и митрополитом выступали местные власти, что позволяет специалистам характеризовать эти акты как имперские. Ханские ярлыки активно использовались русской церковью для защиты своих имущественных прав и привилегий в спорах со светскими властями.

Оценивая развитие древнерусского публично-правового актового материала в удельный период, С.М. Каштанов отмечает следующее. К концу XIV в. выработался формуляр целого ряда разновидностей публично-правовых актов. Еще в XII-XIII вв. в Новгороде сложились устойчивые нормы формуляра. В XIV в. сформировались обычаи написания княжеских актов в Рязани, Ярославле, Твери и Москве. Причем преобладала сделочная форма актов (договорные, жалованные, духовные грамоты) и меньше, чем на Западе, использовались послания. С этим связано слабое применение такого компонента формуляра, как нотификация (публикация). Самой неразвитой частью формуляра грамот был конечный протокол. Даты повсеместно (за исключением ханских ярлыков) отсутствуют. Место выдачи акта не указывается. Лишь в XIV в. в санкциях распространяется угроза светских наказаний. Прежде содержание угрожающей клаузулы ограничивалось призыванием небесной кары. “При всех своих отличиях, – пишет С.M. Каштанов, – русские публично-правовые акты входят в качестве составной части в наследие средневековой европейской дипломатики, и выяснение их специфики, равно как и черт сходства с: западными и восточными актами, требует особого сравнительно-источниковедческого исследования”⁴³.

Частноправовые акты

Если древнейшие международные соглашения Гуси, например в IX в., заключались скорее всего в устной форме, а междукняжеские договоры Киевской Руси часто представляли собой устный “ряд”, то частные сделки в период, по крайней мере, до ХП-ХШ вв. тем более были устными. Об этом, по мнению ряда исследователей, свидетельствует и слово “послух”, обозначающее свидетеля сделки. “Послух” – буквально тот, кто слушал. В частных актах XVI в. встречается выражение: “послух и руку приложил”. Послухи, видимо, не подписывались на актах, поэтому в тексте и присутствует странный, на взгляд современного человека, союз “и”. Во всяком случае, в частных актах XV в. свидетели обычно только упоминаются в корроборации, но не оставляют других “следов” в тексте документа. Очевидно, это связано с тем временем, когда сделки заключались устно, а послухи лишь выслушивали и запоминали условия договора, чтобы при необходимости воссоздать их.

Появление письменного частного акта на Руси обычно относят к ХП-ХШ вв., хотя многие источниковеды говорят о более поздних датах. В настоящее время вопрос о ранних частных древнерусских актах является предметом дискуссий. Проблема датировки первых актов принципиальна, поскольку зарождение практики составления документов частного характера является свидетельством определенного уровня развития социальных отношений и культуры. Приоритет в области распространения частных актов принадлежит Новгороду и Пскову. Возможно, это было связано с постоянными контактами их с западноевропейскими торговыми городами. В Новгороде, насколько можно судить по берестяным грамотам, уже с XI в. горожане вели оживленную переписку. Следовательно, письменные традиции среди частных лиц здесь сложились давно. Интересно, что в Новгороде духовные и уставные грамоты назывались рукописанием. Не исключено, что этот термин возник в связи с обычаем переписывания духовных на пергамен для их юридического оформления. Поскольку пергаменные акты типичны для западной дипломатики, возможно, такой обычай также был позаимствован из Ганзы. Во всяком случае, большинство сохранившихся актов ХП – последней четверти XIV в. было составлено в Новгородской или в Псковской земле. Западные и юго-западные княжества оставили за этот период единичные экземпляры частных актов; акты Северо-Востока за ХП-ХШ вв. вообще неизвестны.

Самыми ранними новгородскими актами являются данная (купчая) и духовная, приписываемые Антонию Римлянину. Они известны в списках второй половины XVI в. В таком виде они были предъявлены Ивану Грозному во время судебного разбирательства между новгородским Антоньевым монастырем и посадскими людьми в 1573 г.

Духовная датируется В.Л. Яниным 1110-1131 гг. В то же время неоднократно высказывалась мысль о ее поддельности. Так, С.М. Каштанов обратил внимание на термины и обороты духовной, встречающиеся в источниках не ранее XIII, а то и XVI в. Кроме В.Л. Янина, на подлинности духовной Антония Римлянина настаивают М.Н. Тихомиров, В.Ф. Андреев, М.Б. Свердлов.

Спорной является и датировка данной (купчей) Антония. Судя по всему, она является фальсификатом второй половины XVI п., изготовленным монахами в ходе судебной тяжбы. Об этом свидетельствует то, что она не упоминалась во время разбирательства в 1559-1560 гг. и появилась лишь через 13 лет. В ней также присутствует поздний счет на рубли. Вместе с тем, сравнив формуляр данной Антония с другими грамотами такого рода, М.Б. Свердлов пришел к выводу об архаичности ее формуляра и несоответствии его формуляру данных или вкладных грамот XVI в. Это позволило ему не согласиться с выводом большинства ученых о поддельности рассматриваемого акта. Включение Антонием купчей в данную должно было, по мысли исследователя, доказать законность владения Антония землей, передаваемой монастырю. Кроме того, это позволяло точно указать ее границы, в чем усматривается начало широко распространенного позднее правила передачи в монастыри вместе с данными и вкладными купчих и других грамот на передаваемое владение.

Подделкой XVII в. признается и “духовная”-вкладная грамота новгородского посадника Ивана Фомина (в тексте приводится дата 6690-1181/82 г.).

Возможно, древнейшим русским частным актом, сохранившимся в подлиннике, является вкладная грамота Варлаама новгородскому Спасо-Хутынскому монастырю. Она датируется 1192-1211 гг. Чрезвычайно важна диапозитивная часть грамоты, в которой оговаривается, что земля передается монастырю “с челядию и с скотиною”. Это сближает ее с княжескими жалованными грамотами новгородским монастырям XII в. Данное обстоятельство не помешало С.H. Валку высказать сомнения по поводу подлинности вкладной Варлаама: ее формуляр он признавал поздним (XV в.), а внешний вид – не соответствующим признакам документов раннего времени.

Лишь небольшое количество актов второй половины ХШ в. – 70-х годов XIV в. не вызывает сомнений. В их числе духовная новгородца Климента. Это – древнейший, бесспорно подлинный частный акт. Духовная написана на пергамене не позднее 1270 г. (датируется по времени смерти игумена Варлаама, упомянутого в грамоте). Климент, получивший в свое время от монастыря в долг 20 гривен, в качестве компенсации передавал монастырю после своей смерти два села, движимое имущество, а также право взыскать долги со своих – Климента – должников. В грамоте предусматривалось также обеспечение вдовы завещателя. О подлинности грамоты свидетельствует, кроме всего прочего, употребление в ней двойного счета: гривнами серебра и гривнами кун, что было характерно именно дал Новгорода и в течение очень короткого промежутка времени. Формуляр грамоты (в частности, инвокация и диспозиция) соответствует формулярам подлинных княжеских грамот ХШ в.

К последней трети ХШ в. относится и древнейший подлинный псковский частный акт – “рядная” Тешаты и Якима. Имущественная сделка этих людей оформлена княжеским писцом на пергамене и заверена свинцовой печатью князя Довмонта. При составлении грамоты присутствовали послухи. Упоминание о них впервые встречается именно в этом документе. Впервые же говорится и о введении денежной санкции (100 гривен) за нарушение условий договора.

Спорной является данная черницы Марины суздальскому монастырю Василия Кесарийского, датировавшаяся ХШ в. Этот акт известен в трех поздних списках (XVI, XVIII и XIX вв.). Мнения специалистов по поводу ее подлинности расходятся. В.А. Кучкин считает текст документа подлинным, но относит его к середине XV в. С.М. Каштанов считает такую дату слишком ранней. Ряд анахронизмов в формулах и выражениях грамоты, а также то, что вплоть до 80-х годов XVI в. земли, упоминаемые в дайной Марины, не фигурировали в числе владений указанного монастыря, заставляет исследователя остановиться на последней дате как наиболее вероятном времени появления этого документа. Во всяком случае, данная Марины не может относиться к ХШ или XIV в.

В XIV в. частных актов было еще очень мало. Как и в предыдущий период, большинство из них появилось в северо-западных землях. Среди таких актов одна новгородская мировая грамота (о полюбовном размежевании земель в Шенкурском погосте – 1315-1322 гг.), три древнейшие купчие (две псковские – первой половины и 70-80-х годов XIV в., одна новгородская – после 1359 г.), три псковские меновые (вторая половина XIV в.), одна рядная (вторая половина XIV в.) и одна раздельная (вторая половина XIV в.). Возможно также, что к этому времени относится часть 11 псковских актов, датированных Л.М. Марасиновой XIV-XVВВ.

В XIII-XIV вв. расширяется сфера социально-политического происхождения актов. Именно она порождает в ХШ в. ярлыки ордынских ханов русским митрополитам. Ярлыки продолжили начавшуюся в ХП в. практику выдачи русским духовным епархиям жалованных иммунитетных грамот. К той же сфере относятся и договоры князей с Новгородом и, особенно, междукняжеские договорные грамоты. В еще большей степени социальный аспект происхождения проявился в составлении княжеских духовных и жалованных грамот. Акты социально-экономического происхождения (частные акты) для этого времени редки, что свидетельствует о слабом развитии экономических отношений в древнерусском обществе. Немногие документы такого рода относятся лишь к пределам северо-западных республик – Новгорода и Пскова. Вероятно, в экономическом развитии эти территории обогнали своих южных и северо-восточных соседей. Актовый материал наименее развит был в Московском княжестве, на земли которого не выдавались жалованные грамоты. Вместе с тем именно в нем с середины XIV в. юридически оформлялась великокняжеская собственность в виде княжеских духовных грамот. Слабость частного землевладения в Московском княжестве ХIII-XIV вв., отсутствие крупного монастырского землевладения были, вероятно, важными факторами усиления здесь великокняжеской власти, что обусловило, в свою очередь, роль Москвы как объединительницы Руси на “силовой”, внеэкономической основе.

Акты XV-XVII веков

С XV в. объем актового материала быстро увеличивается, актовый материал становится разнообразнее. Если абсолютное количество актов XV в. известно (их, напомним, было более 2000, что на порядок превышает общее количество документов за предыдущие три столетия), то для последующих веков оно не поддастся точному учету.

Публично-правовые акты

Международных договором (сначала преимущественно с соседней Литвой, а затем с Речью Посполитой) в XV в. было немного. Они заключались не только московскими князьями, по и князьями Твери, Рязани, Пронска. С завершением объединительных процессов подобная практика, естественно, исчезла. С начала XVI в. суверенным государем, имеющим право на договоры с другими субъектами публичного права, остается только царь и великий князь. Вместе с тем существенно расширяется география контрагентов подобных соглашений. Это, в частности, было связано с признанием Московии в качестве самостоятельной и к тому же довольно влиятельной державы.

Начиная с 80-х годов XIV в. резко возросло количество договорных грамот русских князей, достигавшее к концу XV в. 56 единиц. Из них почти половина (24 документа) приходится на период феодальной войны второй четверти XV в. Завершение объединения русских земель вокруг Москвы в единое государство ликвидировало правовую основу для дальнейшего развития дайной разновидности актов. В то же время объединение русских земель в единое государство нашло отражение в актовом материале. В XV-XVII вв. через жалованные грамоты осуществлялись местное управление, ограничение феодальных привилегий духовных и светских землевладельцев, централизация суда и финансов.

За XV в. – до образования единого Русского государства (примерно до 1480 г.) – сохранились всего десять княжеских завещаний. Еще девять духовных дошло от XVI в. (до 70-х годов). Все они, как и прежде, принадлежали исключительно московским великим или удельным князьям и княгиням. Пресечение династии Калитичей, судя по всему, считавшейся со времени правления ее основателя единственным собственником всех русских земель, а также наступление Смуты привели к прекращению завещательной традиции.

Развитие общественной жизни на местах в конце XIV-ХУП вв., формирование различных сословных групп в рамках территориальных единиц – волостей, уездов, посадов – предопределило необходимость договорного регулирования отношений великокняжеской власти с населением этих административно-территориальных единиц. В связи с этим возникли исходившие от великого князя или царя акты управления (наместничьи грамоты) и самоуправления на местах (губные, земские грамоты). На договорных основаниях, при все возраставшей деспотической власти великого князя, актами оформлялись отношении подданства (поручные записи). Впоследствии появились своеобраз-ные договоры царей с сословиями (акты земских соборов), характерные для периода сословно-представительной монархии второй половины XVI-XVII вв. Хотя в полном смысле слова такой была, пожалуй, только крестоцеловальная грамота Василия Шуйского 1606 г. Она представляет собой “запись” о том, что государь присягает своим подданным в том, что никто из них (включая купцов и “черных” людей) не подвергнется опале без справедливого расследования и суда, не будут преследоваться родственники осужденного и т. п.

Все эти разновидности политических соглашений, в XV-XVII вв. пронизанных духом распоряжения и часто облеченных в форму пожалования, потеряли смысл в условиях абсолютистской монархии. Политические сделки государства с “частными лицами” или группировками редко осуществлялись в форме письменных договоров.

В России со второй половины ХУЛ в., а особенно с петровских времен заключались различные экономические соглашения, договоры между органами государственной власти и “частными лицами” (акты откупа, подряда и др.). Эта, еще очень плохо изученная, история государственно-частных договоров отражает развитие буржуазных отношений в экономике России.

По мере дальнейшего развития феодальной экономики в XIV-XVII вв. неуклонно росло количество видов и разновидностей частных актов. В них отражались новые социально-экономические процессы. Так, появились акты на холопов (с XV в.), денежные (заемные – с XVI в.), крестьянского подряда (с XVI в.), на крестьян (с. конца XVI в.), а также распорядительно-договорные (с конца XV в.) и распорядительные (с XVII в.). При этом некоторые из них представлены многими сотнями актов.

В связи с резким увеличением численности актовых источников, их видов, подвидов и разновидностей начиная с XVII в, стала возрастать роль изучения истории архивов, в которых концентрировались актовые материалы.

Примечания

39 Каштанов С.М. Русская дипломатика. М., 1988. С. 23.

40 Там же. С. 149-150.

41 Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики частных актов. Пг., 1920. С. 135.

42 Каштанов С.М. Русская дипломатика. С. 173.

43 Каштанов С.М. Из истории русского средневекового источника: Акты X-XVIвв.М., 1996. С. 82.

ГЛАВА 4. Литературные произведения

Приемы источниковедческого анализа произведений литературы

ТЕРМИН “литературные произведения” для древнерусского периода истории является условным. Строго говоря, художественной литературы в современном понимании этого слова в древней Руси не было: ни одно произведение не предназначалось собственно для удовлетворения лишь эстетических чувств читателя. Любой письменный памятник был наделен рядом смыслов: кроме буквального (явного и тайного) в нем присутствовали также символический, аллегорический и нравственный слои. Поэтому чтение и понимание каждого древнерусского произведения представляют определенные сложности для современного читателя. Вместе с тем эта особенность древнерусской книжности расширяет информационные возможности почти любого памятника письменности при его использовании в историческом исследовании. Следует также учитывать, что такая специфика семантического наполнения древнерусской литературы делает весьма условным ее деление на духовную и светскую: чисто светских произведений, ориентированных на секулярное сознание и восприятие, до конца XVII в. не могло быть. Письменная культура древней Руси по своей сути была христианской. Поэтому в ней лишь в косвенной форме могли отразиться следы фольклора и нехристианских народных верований. Тем не менее в дальнейшем изложении проводится условная грань между духовной литературой, основная функция которой заключается в передаче и сохранении христианской традиции, и литературой светской, ориентированной больше на читателя-мирянина, осуществлявшей, кроме всего прочего, развлекательную функцию. Если первая группа произведений в основном может привлекаться для изучения системы представлений, присущих более образованной части древнерусского общества, так сказать официального мировосприятия, то вторая в большей мере раскрывает внутренний мир, систему ценностей “рядового” человека.

Проблемы использования литературных произведений в качестве источника по истории древней Руси чаще поднимали литературоведы. В первую очередь их интересовали вопросы формы, в которую облекались мысли и чувства средневекового человека. Историки в гораздо меньшей степени проработали вопросы содержания, скрывающегося за этой формой. Сплошь и рядом их подход к литературному материалу отличался наивным историзмом и потребительским отношением к источнико-вой информации. В основном в литературных произведениях искали яркие иллюстрации к тем или иным выводам, полученным на основе других источников. Исключения чрезвычайно редки (работы Б.А. Романова, А.И. Клибаиова и др.). К тому же они, как правило, были ориентированы на определенную идеологическую схему и нормы современного восприятия текста. Большинство интересных наблюдений сделано на интуитивном уровне и не подкрепляется (по всяком случае, явно) специальным семантическим анализом изучаемого текста. К тому же верное понимание средневекового произведения невозможно без привлечения широкого круга литературы духовного содержания. Именно из нее древнерусский книжник черпал основную часть образов, сюжетов, характеристик. На протяжении многих десятилетий XX в. по известным причинам в нашей стране ссылки на подобную литературу признавались нежелательными (если вообще были возможны). Это существенно снизило уровень разработки источниковедения древнерусской “художественной” книжности. Можно сказать, что по-настоящему глубокое источниковедческое изучение древнерусской литературы только начинается.

Древнерусская письменная культура тесно связана с христианством. Собственно она и зародилась только после крещения Руси. Первое время на Руси пользовались исключительно переводной – с греческого на южно- и западнославянские языки – литературой. Именно эти произведения задавали новую систему ценностей и представлений, на которой позднее – с XI в. – начала формироваться древнерусская оригинальная литература.

Изучение переводной литературы представляет существенные сложности. Прежде всего оно требует хорошего знания языка, на котором были написаны оригиналы. Иначе невозможно понять нюансы исходного, а следовательно, и переведенного текста. Выяснить же, какой это был язык, не всегда легко. На помощь историкам приходят лингвисты, разработавшие достаточно изощренный инструментарий: он позволяет установить, является ли данный текст переводным и с какого языка непосредственно был сделан перевод.

Немаловажен также вопрос о том, где было переведено то или иное произведение. Учитывая близость (особенно на раннем этапе развития книжной культуры) литературного языка всех славянских народов, назвать территорию, на которой был выполнен конкретный перевод, подчас бывает затруднительно. Еще сложнее установить, в каком переводческом центре была переведена та или иная книга.

Следующая группа вопросов связана со сличением переведенного и исходного текстов. Для этого требуется установить если не список, то хотя бы редакцию или извод произведения, которые послужили в качестве оригинала. Текстологический анализ, проведенный на этой основе, может позволить понять принципы перевода, уточнить семантическое наполнение отдельных слов, фразеологизмов и целых периодов. Результаты подобного сличения во многом будут зависеть от того, насколько близок список, взятый в качестве основы, с реальным исходным текстом.

Переводы духовной литературы

Духовную литературу принято делить на каноническую (боговдохновенную или богодухновенню) и апокрифическую (тайную или отреченную). Среди апокрифической, в свою очередь, выделяются верочитная (которую разрешалось хранить и читать, но не в церкви) и ложная (запрещенная к хранению и чтению).

Канонические произведения принадлежат к различным жанрам, впрочем, тесно переплетенным друг с другом и для древней Руси подчас слаборазличимым. Выделяются жанры:

скриптурный (от лат. scriptura “писание”), к которому относятся библейские книги Ветхого и Нового заветов (в том числе нарративная часть Толковой Палеи);

литургический (богослужебный), включающий служебники, требники, молитвословы, часословы, октоихи, паремейники, па-раклитики, служебные шестодневы, триоди – Цветную и Постную, служебные минеи, каноники, стихирари, ирмологии, кондакарии и месяцесловы;

вероучительный, куда входят символы и изложения веры, огласительные поучения (катехизисы), полемические сочинения и толкования;

проповеднический, состоящий из проповедей, а также сборников (изборников) постоянного состава (Златая Цепь, Златоуст, Златоструй, Маргарит, Измарагд) и премудростно-гностической книжности (Пчела, патерики).

Наконец, агиографический (житийный), к которому относятся собственно жития, похвальные слова святым и сказания о чудесах; они, как правило, объединены в прологи, синаксари, торжественники, четьи минеи и изборники переменного состава.

Как известно, от домонгольского времени до нас дошли “только доли процента былого книжного богатства Руси” (Б.В.Сапунов). Уже поэтому каждая из сохранившихся древнерусских книг должна была бы цениться не только как исторический материальный объект, но и как источник информации о прошлом нашей страны, о людях, его создавших, буквально на вес золота. Парадокс, однако, заключается в том, что тексты подавляющего большинства из них историки не изучают. Основная часть этих книг – и это тоже хорошо известно – сборники богослужебных и (в меньшей степени) богословских текстов. Так, из 494 учтенных рукописей домонгольского времени, хранящихся в библиотеках и архивах бывшего СССР, только скриптурные и литургические книги составляют 332 единицы (практически две трети от общего количества). С точки зрения “здравого смысла”, отсутствие к ним интереса со стороны историков вполне оправданно: что может дать для изучения истории древней Руси заведомо известное содержание “стандартного” (к тому же “чужого” – перевод!) текста, определенного каноном?

Наверно, поэтому (отбрасывая хорошо известные всем идеологические ограничения, действовавшие в советской историографии) почти ни одна из этих книг (за исключением агиографических произведений) в качестве источника по истории древней Руси ни в одном из крупных исторических исследований не использовалась и – по большому счету – не используется до сих пор.

Конечно, есть и такие исторические исследования (или их разделы), которые не обходятся без упоминаний переводов книг Священного писания, богословских и прочих произведений, -это специальные и обобщающе-обзорные работы по истории древнерусской культуры вообще, общественной мысли и книжного дела в частности. Здесь сакральные тексты в основном привлекаются для определения и характеристики противоборствующих сил, а также для восстановления круга стран, с которыми древняя Русь имела “книжные” культурные контакты.

Несколько шире переводными текстами духовного содержания пользуются лингвисты. Сопоставление исходных текстов церковно-канонической, агиографической и проповеднической литературы (Священное писание, другие богодухновенные, апокрифические и богословские книги) г. соответствующими старославянскими и древнерусскими переводами позволяет восстановить точные значения отдельных слов и фразеологических единиц, тот “понятийно-категориальный аппарат”, которым пользовались древнерусские книжники, через который и с помощью которого они видели и описывали окружающий их мир и происходящие события.

К сожалению, историки относятся к лингвистическим словарям чаще всего потребительски, ограничиваясь считыванием основных определений, связанных с тем или иным словом, и как бы забывая, что в конкретных произведениях слова в зависимости от контекста не только обозначали какую-то часть реальности, но и наделяли ее дополнительными смыслами, которые далеко не всегда могут быть отслежены лингвистами. Подойти к этим смыслам молено только через сопоставительный анализ исторического источника и “параллельных” текстов, откуда – осознанно или нет – конкретный автор почерпнул используемый им в данном случае тезаурус, а вместе с ним и образную систему – с ее правилами расчленения и наименования природной и социальной реальности, иерархией составляющих элементов по их существенности, ценностными характеристиками и т. д.

Поскольку образ мира, в котором (и которым) жил человек древней Руси, определялся преимущественно сакральными христианскими (или воспринимаемыми, тогда в качестве таковых, например “Иудейская война” и “Иудейские древности” Иосифа Флавия и т. п.) текстами, исключение их историками из источниковедческой практики существенно затрудняет, а то и делает вовсе невозможным верное понимание смыслов древнерусских источников. Подмена исходных образов, на которые опирался автор древнерусского произведения, системой представлений, почерпнутых из текстов, современных исследователю, ведет к недопустимой модернизации содержания источника, неизбежно создает ситуацию, когда историк “вчитывает” в изучаемый текст актуальный смысл.

Включение в отечественную источниковедческую практику переводных канонических и апокрифических сакральных текстов в качестве основы анализа древнерусских письменных источников позволит, как нам представляется, существенно расширить возможности выявления и адекватного восприятия исторической информации, до сих пор скрытой от исследователей.

Канонические произведения

Древнейшие переподы Библии на славянский язык были выполнены еще Кириллом и Мефодием. Первоначально были переведены Псалтырь, Евангелия и Апостол. После смерти Кирилла переводческую работу завершили Мефодий и его ученики. Он “преложи вборзе вся книгы, вся исполнь, разве Макавеи”, т. е. всю Библию, за исключением книг Маккавейских. В основу перевода легли греческие Септуагинта (так называемый перевод семидесяти толковников) и лекционарная, или апракосная, редакция Нового завета. Исключение составила 3-я книга Ездры, переведенная с латинской Вульгаты.

Из кирилло-мефодиевских переводов до нашего времени сохранились лишь Псалтырь (в огромном количестве епископ) и некоторые книги ветхозаветных пророков. Частично прочие тексты дошли в составе древнерусских паремейников (древнейшие списки – Григоровичев, или Хиландарский, ХП-ХШ вв.; За-харьинский и Лобковский ХШ в.). Сюда пошли фрагменты из ветхозаветных книг Бытия, Исхода, Левита, Чисел, Второзакония, Иисуса Навина, Судей, Ш и IV книг Царств, Иова, Притчей и Премудростей Соломоновых, Исайи, Иеремии, Варуха, Иезе-кииля, Даниила, Иоиля, Ионы, Михея, Софонии, Захарии и Ма-лахии. Некоторые другие книги Ветхого завета (в частности, Премудрости Иисуса, сына Сирахова и Песнь Песней Соломона) сохранились в выдержках и толкованиях.

После смерти Кирилла-Константина Мефодий продолжил переводческую деятельность. Незадолго до его кончины в 885 г. была завершена работа над текстами книги Притч, Екклезиаста, Иисуса Сирахова, пророков Софонии, Аггея, Захарии и Малахии. Книги Царств, Иова и Апокалипсиса перевели его помощники и ученики уже после смерти первоучителя. Текст Восьмикнижия дошел до нас в болгарском переводе эпохи царя Симеона (893-927 гг.). Двенадцать пророческих книг Исайи, Иеремии, Иезекииля, Даниила, Осии, Иоиля, Амоса, Авдия, Ионы, Михея, Наума и Аввакума были, видимо, переведены кем-то одним вскоре после появления славянских текстов Восьмикнижия. Книга Есфирь сохранилась в древнерусском переподе с древнееврейского оригинала. Работа, вероятно, проходила в Новгородской земле около 1100 г. В основе перевода, скорее всего, лежит масоретский текст. Несколько позже – в середине ХП в. – появился и древнерусский текст Песни Песней (с толкованиями Филона Карпафийского, Ипполита Римского и Григория Нисского).

Начало переводческой деятельности на Руси принято связывать с Ярославом Мудрым, который “собра писце многы и пре-кладаше от грекъ на словеньское писмо”. К сожалению, объем этой деятельности неизвестен. Удалось лишь установить, что в Киеве существовал мощный переводческий центр, в котором переводились книги не только с. греческого, но также с латыни и с древнееврейского. Древнейшей датированной древнерусской и славянской – книгой является апракосное (разбитое на праздничные чтения) Остромирово Евангелие 1056-1057 гг. Лишь немного моложе его Архангельское Евангелие 1092 г. (четвертая по древности точно датируемая книга), Мстиславово Евангелие (около 1117 г.), Юрьевское Евангелие (20-е годы XII в.), сохранившие наиболее ранние переводы евангельских текстов на древнерусский язык.

Вместе с тем уже в Изборнике 1073 г. есть три статьи (“От апостольских уставов” – л. 203-204, “Слово Иоанна о верочит-ных книгах” – л. 252-253; “Богословца от словес” – л. 253-254), в которых содержится индекс рекомендованных и запрещенных для чтения религиозных книг, в том числе книг Ветхого и Нового заветов. Среди них упомянуто и большинство текстов Писания, в том числе и те, которых не смог в конце XV в. обнаружить новгородский архиепископ Геннадий. Из книг, включаемых ныне в состав Библии, в перечнях Изборника отсутствуют только третья книга Ездры, а также книги Неемии и Варуха. Это дает достаточные основания, чтобы предположить, что славянские тексты почти всего Священного писания имелись уже на начальных этапах развития древнерусской книжности.

Самым сильным контраргументом может быть переводной характер указанных статей Изборника 1073 г.: их текст в части, касающейся рекомендованных для чтения книг Писания, точно соответствует греческому оригиналу. Тем не менее предложенный в Изборнике репертуар “верочитных” библейских книг, видимо, достаточно точно отражал реальную для читателя Древней Руси ситуацию. Об этом молено судить по тому, что перечень “отреченных” книг, включенных в те же статьи, был переработан на древнерусской почве. Вместо книг, не встречавшихся древнерусскому читателю, в него были включены апокрифические произведения, имевшие хождение на Руси.

Как известно, до 1499 г. на Руси не было полного славянского списка Библии (и одном кодексе). Существовали ли до Генна-диевской Библии полные систематические подборки древнерусских (славянских) переводов канонических библейских книг, неизвестно. Ясно лишь, что, когда новгородский архиепископ Геннадий поставил задачу собрать все книги Библии в славянском переводе, некоторые из них разыскать не удалось. Во всяком случае, 1-я и 2-я книги Паралипоменон, 1, 2 и 3-я Ездры, книги Не-емии, Товита, Иудифи, Премудрости Соломона, 1-я и 2-я Макка-вейские, 10-14-я главы книги Есфири, а также 1-25-я и 46-51-я главы книги пророка Иеремии перевел с латинского оригинала Вульгаты специально для Геннадия монах-доминиканец Вениамин. Все остальные книги Библии (за исключением Песни Песней, переведенной, как уже говорилось, в середине ХП в., а также Евангелий и Апостола, которые с XIV в. бытовали в новой редакции) были даны в ранних переводах, хронологически примерно совпадавших со временем создания первых древнерусских летописей.

Из-за отсутствия полных древнерусских переводов книг Ветхого завета невозможно хотя бы приблизительно установить, где и когда они были выполнены, могли ли ими пользоваться -и если пользовались, то в каком объеме – древнерусские книжники, не говоря уже о том, чтобы пытаться определить конкретные списки Священного писания, легшие в основу тех или иных оригинальных текстов.

Соответствие богослужебных книг “четьим” для X-XV вв. неизвестно и вряд ли когда-нибудь будет установлено: разночтения в списках как одних, так и других, по наблюдению Л.П. Жуковской, могли быть “велики, многочисленны и разнообразны”. Да и богослужебные книги сохранились в сравнительно поздних списках, что делает их текстологическое сличение с. более ранними древнерусскими источниками спорным. Кроме того, библейские цитаты пронизывают все известные на Руси греческие хроники и сборники различного состава (юридические, литературные, поучительные и т. п.). Сличались ли при переводе эти цитаты с древнерусскими текстами Писания, неизвестно. Необходимо учесть и еще одно обстоятельство: даже относительно прямых цитат историк чаще всего не может установить, лежал ли текст Священного писания непосредственно перед автором источника, когда тот обращался к библейской тематике, или же он помнил его наизусть либо близко к тексту. Не следует забывать и того, что существовала еще апокрифическая литература, также хорошо известная древнерусским книжникам. Поэтому вполне допустимо предположение Е.Е. Голубинского, что они могли пользоваться Библией почти в полном объеме. Необходимо, однако, помнить, что установить происхождение текста Писания, на который в каждом конкретном случае мог опираться автор того или иного источника, в большинстве случаев практически невозможно.

Вероучительные произведения

Уже в домонгольский период на Руси были известны в переводах важнейшие восточно-христианские вероучительные произведения, в том числе в болгарском переводе древнерусские книжники знали Уверие, или Слово о правой вере (Точное начертание православной веры) Иоанна Дамаскина – единственное полное и систематическое греческое изложение христианского вероучения. Прайда, это знакомство было ограничено всего 48 главами из 100: собственно богословскими, а также “естественнонаучными” (о свете и огне, о водах, о земле и т. п.). В конспективном виде основы христианского вероучения излагались в Кирилловой книге (Огласительное поучение Кирилла Иерусалимского), известной в болгарском переводе с XI в. (Хиландарские листы). Большой популярностью пользовалась Толковая Палея (толковый Ветхий завет, включающий полемические статьи против иудеев), создание которой обычно относят к ХП в. (самый ранний список – Коломенский, 1406 г.).

К произведениям вероучительного жанра относят также трактаты, в которых богословские вопросы перемежаются с наставлениями, что роднит их с проповеднической литературой. Ярким образцом подобных памятников является Лествица Иоанна Лествичника (или Схоласта), известная на Руси в ранних переводах и имеющая хождение по сей день. В ней излагаются основы самосовершенствования христианина, разбитые на 30 последовательных “степеней” (ступеней), поднимаясь по которым молено достичь небесного блаженства. Несмотря на довольно точный адресат – оно предназначалось монахам, – произведение Иоанна Лествичника было широко распространено.

Кроме того, на Руси бытовали переводы Огласительного и тайноводственного поучения Кирилла Иерусалимского, Слово против ариан Афанасия Александрийского, два Слова о богословии и несколько Слов на Господские праздники Григория Богослова, Трактат о самовластьстве или о свободной воле и три Слова о воскресении Мефодия Патарского, Толкования на Апокалипсис Андрея Кесарийского, а также некоторые другие памятники.

Почти сразу после принятия христианства на Руси в огромном количестве начали распространяться переводные нравоучительные произведения. Среди них особое место занимают несколько трактатов Мефодия Патарского (О житии и деянии разум-не, О разлучении яди, О прокажении и др.), Стословец Геннадия Константинопольского (афористически излагавший – помимо основ вероучения – нормы христианской морали), нравоучительные сочинения Анастасия Синаита “о различных главизнах”, Пандекты Антиоха Иерусалимского, Главы о молитве Нила Синайского, Пандекты и Tактикон Никона Черногорца и многие другие. Большинство из них (в виде выдержек) вошло в состав многочисленных изборников.

Переводные изборники постоянного состава были одним из самых почитаемых на Руси видов духовной литературы. Самым ранним, дошедшим до нашего времени, является Изборник Святослава 1073 е. – вторая по древности славянская (и древнерусская) датированная книга, Она является копией болгарского перевода, сделанного с греческого оригинала для болгарского царя Симеона (сам болгарский список не сохранился). Сразу вслед за ней появился оригинальный древнерусский Изборник 1076 г., созданный дьяконом Иоанном для великого киевского князя Святослава. В его основу легли выписки, сделанные в ходе работы над Изборником 1073 г., из нравоучительных текстов, часть из которых была переведена на Руси. При этом многие греческие тексты были переосмыслены и приведены в соответствие с обстоятельствами древнерусской жизни. Изборник построен в виде беседы отца с сыном (возможно, духовным). В ней отразились все нравственные проблемы, характерные для Руси второй половины XI в.

В свою очередь, Изборник 1076 г, и подобные ему проповеднические своды стали прототипом впоследствии вытеснившего их Измарагда – древнерусского сборника, создание которого относят к XIV в. (возможно, в связи с движением стригольников), В него вошли слова и поучения, связанные в основном с творениями Иоанна Златоуста, Измарагд предназначался для домашнего чтения. Со временем его состав изменялся. Если ранние редакции Измарагда включали всего 88 глав, то поздние – до 164,

В конце XV в. изборники типа Измарагда легли в основу нового собрания поучений – Домостроя. Первая редакция его была подготовлена в Новгороде. Ориентированный на простого человека, Домострой вводит исследователя в обыденную жизнь древнерусского горожанина, одновременно давая ей нравственные оценки. В 50-х годах XVI в. Домострой был серьезно переработан и сокращен (что обычно связывается с деятельностью священника Сильвестра – приближенного молодого Ивана Грозного). Наиболее ранним списком второй (“сильвестровской”) редакции Домостроя является Коншинский XVI в.

В первые годы XVI в., в связи с развернувшейся полемикой с “жидовствующими”, Дмитрий Герасимов (по поручению новгородского архиепископа Геннадия) перепел с латинского Состязание Николая Делира с иудеями за их невесте и хулы против православной веры (1501 г.) и Обличение Самуила Евреина против иудеев на основании ветхозаветных пророков. Впоследствии Дмитрий работал помощником Максима Грека: Максим переводил с греческого языка на латинский, а Дмитрий и его напарник Власий – с латыни на русский. Обширная переводческая деятельность Максима Грека началась во втором десятилетии XVI в., став, по мнению Н.В. Синицыной, важнейшей частью русской культуры того времени. На русский язык были “переложены” крупные памятники христианской литературы; Толковая Псалтырь (1519-1522 гг.), Толковый Апостол, статьи из византийского Лексикона X в. “Суда” (своеобразная энциклопедия, содержащая самые разнообразные сведения), евангельские Беседы Иоанна Златоуста, жития из собрания греческого автора X в. Симеона Метафраста и др. Вместе с Максимом Греком переводами занимался также русский “толмач” монах Селиван.

Житийные произведения

Близки к поучительной литературе и так называемые патерики (от лат. – отец, откуда и русское название отечники) – сборники повестей о знаменитых монахах-подвижниках и нравоучительных слов этих подвижников. Кроме того, на Руси были хорошо известны сборники пространных житийных повестей, распределенных по месяцам, – Минеи и сокращенных житий – Прологи, или Синаксари. Их перечень и состав вряд ли могут быть сколько-нибудь полно и точно воспроизведены, поэтому упомянем лишь отдельные жития, известные по самым ранним переводам. Среди них жития свв. Кирилла и Мефодия (последнее сохранилось в списке ХП в.), житие апостола Кондрата (самые ранние тексты, содержащие выдержки из него, относятся к XI в.), житие св. Феклы (также сохранившееся фрагментарно в списке XI в.), жития святых, память которых отмечается в марте – с 4 по 31-е число (список XI в.), житие Василия Нового (использовалось летописцем при создании Повести временных лет) и др.

В оригинальных древнерусских памятниках XI-XII вв., кроме того, упоминаются свв. Николай Мирликийский, великомученица Варвара, чешский князь Вацлав, Антоний Великий, Феодосии Великий, Савва Освященный и Евфимий Великий, жития которых, очевидно, тоже были известны. В середине XVI в. переводные жития вместе с собственно древнерусскими житийными повестями подверглись ревизии и значительная часть их вошла в так называемые Макарьевские Великие Четьи-Минеи, объединившие агиографические произведения, которые признаны каноническими. Впоследствии, вплоть до конца XVII в., круг переводной житийной литературы постоянно расширялся. Переводные житийные повести и патерики (в частности, Синайский и Скитский) легли в основу весьма развитого в древней Руси жанра оригинальных агиографических произведений.

Большой комплекс переводной литературы представлен апокрифическими произведениями, как верочитными, так и “ложными”, в основном греческие и иудейские апокрифы. Последние пришли на Русь в греческих переложениях и переводах, а также в оригиналах. Среди них Сказание Епифания Кипрского о 12 камнях на ризе первосвященника, Заветы 12 патриархов, книги Еноха, протоевангелие Иакова, Хождение Богородицы по мукам (последние два произведения легли в основу сюжетов богородичных икон, широко распространенных на Руси), Парали-поменон Иеремии (Повесть о попленении Иерусалима), Хождение Агапия в рай, Откровение Мефодия Патарского, а также другие апокрифы, относившиеся к верочитным. С ХШ в. получило известность апокрифическое Сказание Афродитиана – переложение второй главы Евангелия от Матфея, широко распространенное в Восточной и Центральной Европе. С конца XIV в. появляется множество версий апокрифов о царе Соломоне (например, сказание о Соломоне и Китоврасе), имевшие параллели в талмудической литературе и новоеврейском фольклоре.

Особое место в древнерусской книжности занимали произведения Иосифа Флавия (“История Иудейской войны” и “Иудейские древности”). Они дошли не только в сравнительно большом количестве списков, но также в виде прямых и косвенных цитат, рассеянных в оригинальных произведениях древнерусской литературы. Так, из всех известных литературных произведений больше всего прямых текстологических параллелей в “Слове о полку Игореве” из VI книги “Иудейской войны”. Труды Иосифа Флавия имели на Руси высокий авторитет и по своему значению ставились едва ли не вровень с книгами Священного писания.

Все перечисленные апокрифы оказали существенное влияние на создававшиеся в Древней Руси оригинальные литературные произведения.

К более позднему времени относятся известные во множестве списков “Худые номоканунцы” (от греч. номоканон – “закон судный” или “мерило праведное”, кодекс церковных установлений на все случаи жизни) – сборник советов и правил, не признававшихся официальной церковью. Их составляли, видимо, еретики-богомилы. Положения, зафиксированные в “ложных церковных правилах” (буквальный перевод названия), были близки представлениям народа о добре и зле, о силах природы. Не менее популярными были различные лунники, громовники, астрологии, гадательные книги Рафли, шестокрылы (иудейские хронологические таблицы), Златая Матица и прочие произведения, составляющие большой комплекс ложных книг. Официальная церковь их запрещала, однако они продолжали храниться и переписываться вплоть до конца XVII в. Многие из них древнерусские еретики использовали в качестве основы или подтверждения своих учений. Знакомство с отреченной литературой не скрывали новгородский архиепископ Геннадий и Иван Грозный. К сожалению, в источниковедческом плане переводная апокрифическая литература почти не изучалась.

Переводы светской литературы

Большой комплекс произведений переводной литературы, которая с известной долей условности может быть отнесена к светской, также не поддается строгому учету.

Прежде всего это многочисленные византийские хроники, составившие, как уже говорилось, основу древнерусского летописания. Большинство из них мы в какой-то мере охарактеризовали в главе, посвященной летописям. Этим, однако, не исчерпывалась их роль: посредством таких хроник человек древней Руси знакомился с гораздо более широким кругом западноевропейской литературы. Так, античная литература стала известна на Руси благодаря прежде всего переложениям ее в Хронике Иоанна Малалы. Рефлексией гомеровских сюжетов, скорее всего, является ряд образов, встречающихся в “Слове о полку Игореве” (Дева-Обида, “века Троими”, Див и др.). Ссылки на “Омира” (Гомера) и на некоторые античные сюжеты имеются уже в южнорусском летописании ХII-ХIII вв. Не исключено, что античная литература была известна на Руси с древности и довольно широко (возможно, в оригиналах).

Светский характер имели Повесть об Акире Премудром (в ее основе лежала арамейско-вавилонская повесть VII в. до н. э.) и Дев-гениево деяние (“Деяние прежних времен храбрых человек” – византийское эпическое произведение), известные с первых веков древнерусской письменности. К подобным произведениям можно отнести и распространенную, вероятно, уже в Киевской Руси Повесть о Варлааме и Иоасафе. Это – переложение в виде житийной понести истории Гаутамы-Будды (Иоасаф – славянская транскрипция Бодхисатвы). В основе русского перевода лежит греческий текст, приписывавшийся Иоанну Дамаскину и восходивший к грузинской переработке (“Балавариани”) арабской книги “Билаухара и Будасафа”. Не только сама Повесть, но и отдельные притчи, входящие в ее состав, известны в огромном количестве списков ХШ-ХУШ вв. Так, учтено 128 списков притчи “О трех друзех”, 125 – “Об инорозе” (“О временном сим веце”) и т. д.

Насколько широк был круг переводной литературы в Древней Руси (или иностранной литературы, читавшейся здесь в оригинале), молено судить хотя бы по тому, что в качестве единственной литературной параллели к одному из сюжетов древнерусского Киево-Печерского патерика (рассказ о видении старца Матфея, который попал в Повесть временных лет под 6582 г.) выступала буддийская сутра, известная с середины П в. н. э. в многочисленных переводах на китайский, согдийский, тибетский, уйгурский и монгольский языки. О том пути, который она проделала, прежде чем превратиться в древнерусский текст, молено только догадываться.

В XIV-XV вв. особое распространение получают О Соломоне цари басни и кощуны и о Китоврасе. Интерес к ним был настолько велик, что при переработке Толковой Палеи в конце XV в. ки-рилло-белозерский книгописец Ефросин брал из нее почти весь богословский материал, оставив все легенды Соломонова цикла. Еще большее значение имело появление на Руси в то же время сербской Александрии (роман об Александре Македонском) и Повести о Стефаните и Ихнилате (древнейший список – Синодальный – 1478 г.). Уже в XV в. оба памятника бытовали в нескольких редакциях. “Александрия” и “Стефанит и Ихнилат” – крупнейшие переводные произведения светского содержания – переписывались в виде отдельных книг и не входили ни в какие компиляции. В XV в. на Руси стали известны также популярные во всей Европе Сказание об Индийском царстве (южнославянский перевод с латинского оригинала письма легендарного “пресвитера Иоанна”) и Прение о животе и смерти (древнерусский перевод с немецкого оригинала, сохранившийся в списке 1494 г. и получивший широкое хождение в следующем столетии).

Впоследствии, с начала XVI в., на Руси были хорошо известны две версии легендарных циклов, повествующих о Троянской войне: хронографическая Повесть о создании и попленении Тройском (переделка южнославянской “Троянской притчи”) и Книга Троя (западнорусский перевод романа сицилийца Гвидо де Ко-лумна, написанного в последней четверти XV в.). С начала XVII в. появилась еще одна версия – О златом руне волшебного овна – переработка главы из польской хроники Мартина Бельского (середина XVI п.).

Наряду с хрониками на Русь попадали и иные научные (говоря современным языком) трактаты; Космографии, описывавшие мир, Физиологии, рассказывавшие о животных, населявших дальние и ближние страны, Шестодневы, повествовавшие не только о сотворении мира (восходящие к Священному писанию и свято-, отеческому толкованию его), но и об устройстве Земли и вселенной (включая античную и западноевропейскую средневековую естественно-научную традицию). Самой авторитетной считалась Космография, приписываемая Козьме Индикоплову (первая половина VI в.; перевод осуществлен на Руси в конце XII – начале ХШ в.; списки XV-XVII вв.). Из множества Шестодневов (всего их известно 125 – разных авторов) в раннем периоде наиболее популярен был Шестоднев Иоанна, экзарха Болгарского (конец IX – начало X в.). Шестоднев Георгия Писиды, списки которого встречаются начиная с XV в., стал известен в переводе Дмитрия Зоографа (1381 г.). Тогда же получил известность и Шестоднев Севериана Габальского. В 1667 г. Епифаний Славинецкий сделал полный перевод Шестеднева Василия Великого.

Знакомство с памятниками литературы Западной Европы и Востока не только расширяло кругозор древнерусских книжников, но и способствовало вовлечению древнерусской культуры в контекст культуры мировой. Переводные произведения оказали также серьезное влияние на развитие оригинальной древнерусской литературы.

Оригинальная древнерусская литература

Поучения и послания

Одним из самых ранних памятников древнерусской учительной литературы является Слово о Законе и Благодати будущего первого киевского митрополита-“русина” Илариона. Судя по всему, Иларион произнес его 25 марта 6546 (1038) г. в но-воосвященной церкви Благовещения Пресвятой Богородицы на Золотых воротах в Киеве. Точную дату установил A.Н. Ужанков, проанализировав порядок следования библейских цитат, который соответствовал порядку чтений во время предпасхальной вечерней службы в Великую субботу, совпавшую с праздником Благовещения. Эти тексты и были положены в основу произведения, в котором определялось место Киевской Руси в мировой истории. Сохранилось более пятидесяти русских и южнославянских списков Слова, относящихся к XV-XVII в. Его влияние прослеживается в творчестве митрополита Даниила, цитаты из него обнаружены в сочинениях сербского писателя ХШ в. Домен-тиана, в южнорусском летописании, в Похвале Леонтию Ростовскому. Ссылки на Слово присутствуют в произведениях украинских авторов Хомы Евлевича и Касьяна Саковича (ХУЛ в.). В конце Слова помещена похвала князю Владимиру, рисующая об-,раз идеального князя-христианина. С источниковедческой точки зрения Слово представляет особый интерес, поскольку является уникальным памятником официальной идеологии Древней Руси. Кроме Слова о Законе и Благодати Илариону приписываются: краткое догматическое изложение веры, написанное им, как считают, по случаю рукоположения его в сан митрополита, а также Поучение о пользе душевной ко всем православным христианам, хотя авторство Илариона в последнем случае оспаривается.

Приблизительно в это же время появилось Поучение к братии новгородского епископа Луки Жидяты – первое собственно русское поучение, произнесенное, скорее всего, при вступлении и сан первого русского архипастыря (около 1035 г.). В нем излагаются главные обязанности христианина по отношению к Богу, самому себе и ближним (особенно в семейном, гражданском и церковном быту). Тем самым были сформулированы основные жизненные ценности, на которые ориентировала древнерусского человека христианская церковь. Подобные источники чрезвычайно важны для воссоздания внутреннего мира человека Древней Руси.

Первым русским полемическим сочинением считается трактат Об опресноках, приписываемый киевскому митрополиту Леонтию (992-1008 гг.). Написан он по-гречески и известен в четырех списках XIII-XIV вв. Это антилатинское сочинение посвящено осуждению отступлений римской церкви от канонов христианства и противопоставлению восточной и западной церкви в вопросах догматики и соблюдения обрядов. Некоторые исследователи приписывают его охридскому архиепископу Льву Болгарскому (XI в.).

Во второй половине XI – начале XII в. создавал свои сочинения игумен Феодосии Печерский. Они сохранились частично -в составе Повести временных лет и в Житии Феодосия, а также в позднем списке XV в. Среди них два поучения – о казнях Божи-их и о христианских обрядах, обращенные ко всем русским людям, десять – к братии Киево-Печерского монастыря, два послания к киевскому князю Изяславу Ярославичу и, наконец, две молитвы. Все они касаются вопросов христианской нравственности и интересны замечаниями по поводу недостойного поведения прихожан, монахов и клира. В их основе лежат пророческие библейские книги (многие исследователи считают, что Феодосии цитировал их наизусть), святоотеческие толкования текстов Священного писания, известные в то время на Руси, и произведения Феодора Студита (напомним, что Алексеевская редакция Студийского устава была принята при Феодосии в Печерском монастыре). Авторство Феодосия Печерского в отношении посланий к князю Изяславу в последнее время оспаривается. Некоторые исследователи считают, что они написаны другим печер-ским игуменом – Феодосием Греком (середина XII в.) и адресованы киевскому князю Изяславу Мстиславичу.

Еще одним памятником учительной литературы конца XI в. является Память и похвала князю Владимиру Иакова Мниха. Ряд особенностей позволяет предположить, что в основе этого произведения лежало некое летописное произведение, предшествовавшее Повести временных лет и использовавшее не абсолютный, а относительный счет лет, а также устные предания.

К этому нее времени относится Стязание с латиною киевского митрополита Георгия (около 1062-1077 гг.), сохранившееся в сборнике конца XV – начала XVI в. Как следует из его названия, оно относится к числу полемических богословских сочинений и по тематике смыкается с уже упоминавшимся сочинением митрополита Леонтия. Близко по содержанию и послание русского митрополита Иоанна (около 1077-1088 гг.) к Клименту, папе Римскому. Оно сохранилось не только во множестве славянских списках, но также в греческих и латинских переводах. Три послания (1104-1121 гг.) против латинян (Владимиру Мономаху, неизвестному князю и Ярославу Святославичу Муромскому) оставил и митрополит Никифор. Ему же принадлежит Поучение в неделю сыропустную в церкви, ко игуменом и ко всему иерейскому и диаконскому чину, и к мирским людем.

Анализируя все эти произведения, пожалуй, наиболее важно понять, почему “стязание” именно с католиками приобрело на Руси в XI – начале ХП в. особую актуальность.

К числу поучений можно, видимо, отнести и знаменитое Поучение Владимира Мономаха, включающее три произведения: собственно поучение, “автобиографию” и письмо князю Олегу Святославичу. Относящиеся к концу XI – началу ХП в., они, как считается, случайно попали в состав Лаврентьевской летописи (помещены под 6604/1096 г.). В центре внимания киевского князя – церковно-нравственная проблематика: вопросы “идеального” поведения князя. Источниками, на которые опирался Мономах, были Псалтырь, Шестоднев экзарха Иоанна, многочисленные наставления “к детям”, святоотеческая литература (в особенности творения Василия Великого), апокрифические Заветы 12 патриархов (В частности, Завет Иуды), Пролог, произведения средневековой византийской и латинской, а также англосаксонской литературы. Одной из наиболее близких литературных параллелей к Поучению Владимира Мономаха является Покаянный канон грузинского царя Давида Агмашенебели (Давида Строителя) (1073-1125 гг.).

Следующий этап в развитии древнерусской проповеднической литературы связан прежде всего с именами Климента Смо-лятича, занимавшего митрополичий престол (с перерывами) с 1147 по 1154 г., и Кирилла, епископа Туровского (около 1169-1182 гг.). Из числа произведений, приписываемых Клименту, достоверно принадлежит митрополиту лишь полемическое послание к смоленскому священнику Фоме. Кроме ряда любопытных бытовых подробностей, оно содержит явные свидетельства знакомства Климента с литературой, необычной для круга чтения священников, в том числе с античными философскими произведениями. Интерес представляет символическое истолкование митрополитом образов и событий священной истории в их связи с актуальными и злободневными событиями своего времени. Это направление было развито в Притчах и Словах Кирилла Туровского. “Множайшие” его сочинения включают девять Слов, произнесенных в храме перед прихожанами, три послания к инокам, более двадцати молитв и молебный канон. Кроме того, до нас дошло Послание владимирского епископа Владимира печерскому монаху Поликарпу (1225-1226 гг.) и Послание (около 1231 г.) самого Поликарпа к киево-печерскому архимандриту Акиндину. Оба послания, имеющие непосредственное отношение к учительной литературе, в то же время стали непосредственными источниками создания древнейшего русского Киево-Печерского патерика. Приблизительно в то же время появились Слово о небесных силах и Слово о мытарствах, приписываемые Ав-раамию Смоленскому, а также почти два десятка анонимных Слов и Поучений, включенные в Прологи XIII-XIV ив. Среди благочестивых рассуждений в них встречаются ценные упоминания древнеславянских верований и обрядов, с которыми вела борьбу православная церковь.

К посланиям можно отнести и Моление Даниила Заточника (в литературе встречаются также другие названия, иногда в качестве особого произведения выделяется Слово Даниила). Жанр этого выдающегося литературного памятника домонгольской Руси вызывает множество споров и разноречивых суждений. В нем переплетаются публицистика и сатира. Моление оформлено в виде послания к неизвестному князю (имена адресата в различных списках расходятся). В основу положено переосмысление (пародирование?) библейских текстов (прежде всего псалмов и Притч Соломоновых). Все это позволяет говорить о нем как об очень своеобразном литературном источнике, Моление сохранилось в 19 списках XVI-XVII вв., представляющих две редакции и несколько их переделок. Датировка памятника, как, впрочем, и личность автора, спорны. Обычно приводится в качестве даты большой промежуток – ХП-ХШ вв. Точнее можно указать место появления Моления – Северо-Восточная Русь. Ценность сочинения Даниила определяется тем, что в нем приводятся суждения по поводу многих сторон жизни древнерусского общества (семейных отношений, монастырской жизни, быта княжеских и боярских хозяйств), слабо отразившихся в других источниках.

В тяжелые для русских земель годы монгольского нашествия традиция написания поучений и слов не прервалась. К концу ХШ в. относится Слово (Правило) митрополита Кирилла, в котором излагались правила Владимирского собора 1274 г. Оно было разослано по всем русским епархиям для руководства. “Правило Кюрила, митрополита Руськаго” включено в состав кормчих книг. Близки к нему по времени и Слова (или поучения) Серапи-она Владимирского (1274-1275 гг.). Внимание епископа сосредоточено на обличении пороков своего времени, ответом на которые стали казни Божий в виде иноземного нашествия. Соответственно, следует призыв к слушателям покаяться и исправиться.

Поучения и послания, посвященные вопросам веры и нравственности, составляют значительную часть всех русских литературных произведений XIV в. Среди них – сочинения митрополита Петра, новгородского архиепископа Василия, митрополита Алексия, епископа сарайского Матфея. Кроме того, имеется множество анонимных слов и поучений. Все они отражают проблематику, остро волновавшую русское общество в период начала объединения русских земель. Важное место в них занимают проблемы соотношения светской и духовной власти, которые впоследствии будут перенесены в сферу публицистики. Особенно сильно начинают звучать мотивы подготовки христиан к концу света и Страшному Суду. Это вполне понятно, поскольку широко распространялись представления о возможном наступлении конца мира после 7000 г.

В конце XIV – начале XV в. появился ряд учительных русских сочинений, написанных выходцами из Сербии и Греции: митрополитами Киприаном, Фотием и Григорием Цамблаком.

Писательское наследие Киприана, дошедшее до нашего времени, включает пять посланий, в том числе одно окружное, а четыре адресованы Сергию Радонежскому и Феодору Симоновскому (племяннику Сергия и духовнику Дмитрия Донского). Последние затрагивают затянувшийся на много лет конфликт, связанный с поставлением Дмитрием Донским на митрополию Митяя-Михаила. Наряду с обычными для произведений такого рода нравоучениями они содержат любопытные подробности и оценки отдельных эпизодов борьбы Киприана за митрополию.

Гораздо больше сохранилось учительных произведений митрополита Фотия. Это восемь Слов или Поучений, адресованных пастве, двадцать девять посланий и грамот, а также завещание митрополита. Однако по своему значению они существенно уступают сочинениям Григория Цамблака (22 Слова, полемическая статья против латынян и богослужебный стих на Успение Богородицы). Они опираются на творения свв. Иоанна Златоуста, Василия Великого, Епифания, Андрея Критского, Иоанна Да-маскина и других отцов церкви. Слова Григория Цамблака оказали заметное влияние на русскую письменную культуру.

Кроме упомянутых авторов, в жанре учительной литературы в первой половине XV в. писали также Кирилл Белозерский (послания к великому князю московскому Василию Дмитриевичу -1399-1402 гг., можайскому князю Андрею Дмитриевичу – 1408 или 1413 г. и звенигородскому князю Георгию Дмитриевичу – до 1422 г.) и Симеон Новгородский (Поучение о молитве и Слово к псковичам -1416-1431 гг.).

Авторы посланий и поучений второй половины столетия сосредоточивали свое внимание на важнейших событиях, в значительной степени определявших судьбу не только древнерусской литературы, но и всей России в целом. Это, во-первых, ожидание конца света в 7000 г. и связанная с ним борьба против еретических движений; во-вторых, выход русской митрополии из-под зависимости от Константинопольской патриархии после заключения Ферраро-Флорентийской унии; в-третьих, объединение русских земель вокруг Москвы и, как следствие для церкви, разделение (21 июля 1458 г.) русской митрополии на две – западную (“Киевскую, Литовскую и всей нижней Руси”) и восточную (Московскую).

Произведения, созданные по первому поводу, и составляют собственно учительную (и самую обширную) группу. К ним относятся шесть посланий (1448-1458) митрополита Ионы (к новгородскому архиепископу Евфимию и – отдельно – ко всем новгородцам; к новгородскому князю Юрию Семеновичу; в Боголюбов монастырь; к детям, непокорным своей матери, и к жителям Вятки), два сохранившихся Слова (1461-1464 гг.) митрополита Феодосия (похвала апостолам Петру и Павлу и похвала по случаю чуда от мощей святителя Алексия) и послание (1464-1473 гг.) митрополита Филиппа к игумену Троице-Сергиева монастыря Спиридону. Особой остроты в последние десятилетия XV-первые десятилетия XVI в. достигла полемика с ересью “жидов-ствующих”. Она была непосредственно связана с ожиданием 1492 г., а затем – после ненаступившего конца света – с объяснением, почему этого не произошло. По поводу ереси написано несколько посланий новгородского архиепископа Геннадия (к епископу сарскому Прохору – конец 1487 г.; к епископам суздальскому Нифонту и Филофею Пермскому – январь 1488 г.; к архиепископу Ростовскому Иоасафу – февраль 1489 г.; к митрополиту Зо-симе, а также к поместному Собору – октябрь 1490 г.). Эти послания являются скорее “историческими”, нежели собственно учительными. В них излагаются обстоятельства дела и призывы к гонениям против еретиков. Подобные послания писал и другой теоретик ортодоксального православия – Иосиф Волоцкий (или Волоколамский). Однако главным его трудом, направленным против ереси, стал знаменитый Просветитель, в который вошла часть посланий волоцкого игумена против еретиков и их учения. Эта книга – “сочинение, которое по обширности своей и достоинству представляет явление, дотоле небывалое в русской духовной культуре” (митрополит Макарий)⁴⁴. Ее создание заняло весь период борьбы Иосифа за чистоту веры примерно с 1493 по 1515 г. Возможно, в составлении Просветителя Иосифу помогал другой известный богослов Нил Сорский, в последние годы жизни ставший оппонентом полоцкого игумена по другому вопросу – о монастырском землевладении. Идеи, близкие идеям архиепископа Геннадия и Иосифа Волоцкого, высказывали в своих посланиях Дмитрий Герасимов и Нил Полев. Иногда Дмитрию Герасимову приписывают одно из важнейших учительных произведений того времени – Повесть о белом клобуке (сам Дмитрий писал Геннадию, что переписал это произведение с латинского перевода греческого текста). В ней обосновывалось перемещение центра православного мира на Русь вместе с символом высшей духовной власти – белым клобуком, переданным якобы новгородскому владыке папой Римским и константинопольским патриархом. В качестве их идейных противников выступали в своих произведениях князь-инок Вассиан Косой (Вассиан Патрикеев), поп Георгий Скрипица, новгородский архиепископ Серапион и другие авторы. По второму вопросу сохранились послания великого князя Василия Васильевича, адресованные константинопольскому патриарху и греческому императору, а также послания митрополита Ионы к патриарху и своей пастве, в которых обсуждались и разъяснялись проблемы, связанные с самостоятельным возведением на престол русского митрополита.

Третьему из указанных вопросов посвящена довольно обширная переписка. Прежде всего это послания 1446-1453 гг. митрополита Ионы ко всем русским людям, а также к жителям Новгорода и Вятки. В посланиях поддерживался великий князь Василий Васильевич в его борьбе с Дмитрием Шемякой, К 1458-1461 гг. относится ряд посланий (послание великого князя Василия Васильевича польскому королю Казимиру и восемь посланий митрополита Ионы в Литву – епископам, князьям, боярам и всем православным христианам, а также в Новгород и Псков), в которых подробно обсуждались вопросы государственно-конфессиональных отношений. К этому комплексу примыкают также послания в Новгород преемника Ионы, митрополита Феодосия. Впоследствии (1473-1489 гг.) митрополиты Филипп и Геронтий также направили послания новгородцам и вятичам, призывая их к покорности московскому князю.

В XVI в. центральным стал вопрос о новом идеологическом и политическом статусе Московского государства. В связи с предсказанием немца Николая Булева о якобы грядущем в 1524 г. новом всемирном потопе появилось несколько антиастрологических произведений Максима Грека и старца новгородского Елеазарова монастыря Филофея. В учительных посланиях (сентябрь 1527 – март 1528 г.) елеазаровского старца к государям Руси и царскому дьяку Мисюрю (Михаилу Григорьевичу) Мунехину в связи с этим впервые в явном виде были сформулированы идеи перехода центра богоспасаемого мира на Русь (теория “Москва – третий Рим”, хотя сам старец так Москву еще не характеризует). По образцу Просветителя Иосифа Волоцкого был составлен Сборник учительный (1522-1539 гг.), в который вошло большинство сочинений (33 слова) митрополита Даниила, закрепивших новый официальный статус царя. Серьезным вкладом в развитие отечественной учительной литературы стала трилогия (40-60-е годы XVI в.) Ермолая-Еразма, посвященная обоснованию и апологии православного учения о Троице: Слово преболшее о троичности и единстве, Слово о Божии сотворении тричастнем и Молитва к Троице.

В XVII в. учительные произведения такого рода пополнились Прениями о вере троицкого монаха Арсения Суханова, написанными в связи с богословским диспутом, проходившим в Яссах (резиденция Иерусалимского патриарха Паисия) в 1649 г. В этом сочинении, опирающемся на теорию о Москве – третьем Риме, доказывается не только независимость русской церкви от прочих восточных патриархов, но и “самодовлеющее значение Москвы, не нуждающейся в новшествах” (А.С. Лаппо-Данилевский). Главой православия Арсений провозглашал московского царя, имевшего при себе патриарха.

Однако средокрестием всей учительной литературы XVII в. является, несомненно, комплекс произведений, связанных с Расколом. Прежде всего, это послания и слова (1652-1667 гг.) идейных лидеров борющихся сторон – патриарха Никона и протопопа Аввакума. Только из-под пера знаменитого расколоучителя вышло не менее девяноста произведений, созданных им в основном в последние пятнадцать лет жизни. Собственно учительными являются Книга бесед и Книга толкований Аввакума, статья Списание и собрание о божестве и о твари и како созда Бог человека. В Книгу бесед вошли, в частности, толкования Послания к римлянам и Евангелия от Иоанна. Книга толкований содержит объяснение смысла псалмов, Притч и Премудростей Соломона, толкования на книгу пророка Исайи и др. Среди множества тем, затрагивавшихся Никоном, Аввакумом и их сторонниками, важное место занимали не только собственно богословские, но и темы нравственности духовенства и паствы, отношений между светской и духовной властью, о пределах “самовластья” личности и др. Тематика, так или иначе связанная с Расколом, а также с ожиданием скорого рождения Антихриста и, соответственно, с концом света, доминировала во всей учительной литературе второй половины XVII в.

Рассмотренными произведениями, естественно, не исчерпывается вся оригинальная духовная литература древней Руси. Мы остановились лишь на наиболее важных из них, с точки зрения источниковедения.

Житийная литература

Самым ранним оригинальным древнерусским житием является Служба святым мученикам Борису и Глебу, атрибутируемая митрополиту Иоанну. Оно написано около 1021 г., а известно уже в списках ХП в. Основные положения этого жития были развиты в Сказании о святых мучениках Борисе и Глебе, созданном во второй половине XI в. (возможно, печерским монахом Иаковом, автором Памяти и похвалы князю Владимиру). Оно известно во множестве списков и входило, видимо, в круг наиболее читаемых произведений древней Руси*. Несколько позже Иаков написал Житие князя Владимира, встречающееся обычно вместе с Памятью и похвалой.

*Всего дошло свыше 250 списков произведении борисо-глебского цикла. В их число входят летописная повесть, Сказание и страсть и похвала святую мученику Бориса и Глеба Чтение о житии и погублении блаженную страстотерпца Бориса и Глеба, проложные сказания и паремийное чтение.

Младшим современником Иакова был Нестор, которому традиционно приписывается создание Повести временных лет. Однако если в данном случае авторство Нестора оспаривают многие ученые, то принадлежность его перу житийных повестей, посвященных Борису и Глебу (Чтение о житии и погубивши блаженную страстотерпца Бориса и Глеба), а также Феодосию Печер-скому, не вызывает сомнений. Вопросы порождает в основном соотношение летописной статьи, Сказания и Чтения об убиении Бориса и Глеба, в которых к тому же находят отголоски чешского жития св. Вацлава. Отмечается, что Чтение является более “правильным”, с точки зрения канонов агиографии, нежели Сказание. В нем меньше конкретных элементов, больше назидательности, присутствуют традиционные для таких произведений мотивы. Все это демонстрирует хорошее знание Нестором зарубежных образцов житийной литературы. Что же касается Жития Феодосия, то его создатель, видимо, опирался на утраченное житие Антония Печерского, а также на образцы греческой агиографии. В то же время в нем сохранилось множество картин быта киевских монахов и горожан конца XI в. Важно отметить, что, описывая поведение Феодосия во время конфликта Яросла-вичей из-за киевского престола, Нестор продекларировал несколько положений, легитимирующих неподчинение деятелей церкви светской власти князя. Впоследствии Нестерово Житие Феодосия стало образцом для новых древнерусских житийных произведений.

К концу XI – началу ХП в, относится анонимное описание жизни и чудес Николая Мирликийского, созданное каким-то русским книжником. Он, в частности, ссылается на чудеса в Царь-граде и Киеве, свидетелем которых был.

В уже упоминавшихся посланиях Симона и Поликарпа содержался ряд отдельных рассказов о печерских подвижниках (девять в послании Симона и одиннадцать в послании Поликарпа). Их объединение в сборнике создало основу Киево-Печерского Патерика. Туда вошел также фрагмент Повести временных лет (Слово о первых черноризцах печерских). Первоначальная редакция Патерика не сохранилась. Самым ранним датированным текстом его является редакция 140G г., составленная по инициативе тверского епископа Арсения. В нее вошли Сказание о начале Печерского монастыря (возможно, принадлежащее перу Нестора), Несторово Житие, а также Похвала Феодосию Печерско-му. Независимо от Арсениевской редакции в самом Киево-Пе-черском монастыре в 1460 и 1462 гг. были созданы так называемые I и П Кассиановские редакции Патерика. В них первоначальный текст был расширен несколькими статьями, восходившими ко времени до ХШ в. Последняя, П Кассиановская редакция получила на Руси широкую известность и легла в основу всех последующих переработок Патерика.

В ХШ в. список русских житийных повестей пополнился Житием преподобного Антония Римлянина, написанным его учеником и преемником Андреем, а также Житием Авраамия Смоленского, созданным его учеником Ефремом.

К последней половине XIII в. относятся житийное сказание о мученической кончине князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора, жития Александра Невского и Ростовского епископа Исайи. Написанные вскоре после смерти своих героев, эти жития отличаются целым рядом конкретных фактов, позволяющих восстановить многие детали упоминаемых в них событий. Точность описаний поддается проверке при их сличении с современными летописными источниками и записками иностранных путешественников.

XIV в. пополнил список отечественных агиографических повестей житиями Кирилла Туровского и митрополита Петра, а также близкими к житиям сказаниями о благочестивых князьях Довмонте Псковском, Михаиле Тверском и Дмитрии Донском. Последние имеют светский характер и вошли в состав летописей.

К первой половине XV в. относится составление житий, оказавших самое серьезное влияние на все последующие агиографические сочинения, писавшиеся на Руси. Это жития Стефана Пермского, Сергия Радонежского, Дмитрия Прилуцкого и митрополита Алексия. Первые два написаны Епифанием Премудрым, лично знавшим и Стефана и Сергия. Кроме того, Епифаний был учеником, а затем и духовником радонежского игумена. Все это позволило ему создать повести, в которых, несмотря на заведомо заданные жанром рамки, отразилось множество живых подробностей жизни и быта подвижников и их окружения. Вместе с тем в новых агиографических произведениях появляются витиеватость и многословность, затрудняющие выявление достоверной исторической информации. Около 1440 г. Пахомий Серб, или, как его иногда называют, Логофет (афонский иеромонах, видимо, специально приглашенный на Русь создавать агиографические произведения), написал еще одно Житие Сергия Радонежского, а несколько позже – жития митрополита Алексия, Кирилла Белозерского, Варлаама Хутынского, Троице-Сер-гиева игумена Никона и новгородских владык Моисея и Иоанна. Кроме того, он написал несколько житий местночтимых святых. При этом Пахомий использовал житийные повести, составленные его предшественниками (Епифания, Питирима и др.). Во второй половине 60- начале 70-х годов иеромонах Спасского ярославльского монастыря Антоний написал житие князя Фео-дора Ростиславича. Вскоре после смерти митрополита Ионы какой-то новгородец составил по воспоминаниям его житие. В 1495 г. под пером глушицкого инока Иринарха появилось житие преподобного Дионисия Глушицкого, основанное на устных рассказах-воспоминаниях и монастырских заметках.

Таким образом, к XVI в. набралось около 40 жизнеописаний князей, митрополитов, епископов, настоятелей монастырей, живших в XI – первой половине XV в. и – в большинстве своем неофициально – причисленных к ликy святых, а также несколько десятков рассказов о печерских подвижниках XI-XIII вв., составивших отдельный сборник – Патерик Киево-Печерского монастыря. Поскольку почти все эти произведения не были утверждены властью митрополита и Собора, почитание их было не общерусским, а местным. В связи с этим в 1547 г. в Москве был созван поместный Собор, на котором был придан общерусский статус одиннадцати святым, а еще девять были объявлены мест-ночтимыми. Основанием для такого решения, в частности, являлось и наличие житийной повести о святом, соответствующей канону. После этого Иван IV обратился к епископам с просьбой разыскать в своих епархиях данные “о великих новых чудотворцах”. Через два года, в 1549 г., на новом Соборе были представлены обнаруженные материалы о святых. Все материалы были освидетельствованы Собором, после чего было принято решение о канонизации святых.

За четверть века до этих соборов председательствовавший на них митрополит Макарий сам вел колоссальную работу по кодификации “всех святых книг, которые в Русской земле обретаются”. Итогом этой двадцатилетней работы стали Великие Четьи Минеи (т. е. месячные чтения). Они составили 12 больших книг – по числу месяцев. В каждой из них были собраны краткие или подробные (иногда даже обширные) жития святых, сказания об открытии их мощей, об установлении дней их памяти, поучения, похвальные слова, назидательные повести и изречения подвижников, иногда целые книги и т. д. В конце каждого тома были помещены наиболее авторитетные христианские произведения (Синайский и Египетский Патерики, Хожение игумена Даниила, Шестоднев экзарха Иоанна, Пчела, Космография Козьмы Инди-коплова, сочинения Григория Цамблака и др.), которые по тем или иным причинам не могли быть отнесены к определенным календарным датам. В 1541 г. все 12 книг были внесены Макари-ем в новгородский Софийский собор на помин души своих родителей. На этом, однако, работа Макария не была прекращена: в 1552 г. ом пожертвовал новый список Четьих Миней московскому Успенскому собору, а еще один подарил Ивану Грозному.

Труд Макария в значительной степени дал основания решениям Соборов. После них работа по подготовке житийных произведений стала организованной и велась под непосредственным контролем митрополита, а после 1589 г. – патриарха. Вместе с тем с этого времени жития – жанр и без того жестко регламентированный каноном – становятся гораздо более формальными, а заключенная в них конкретно-историческая информация сводится к минимуму. В связи с этим житийные произведения позднего времени представляют для историка минимальную ценность.

Исключение составляет житийная Повесть о Петре и Февронии, созданная Ермолаем-Еразмом и сохранившаяся в автографе (середина XVI п.). Нарушая агиографический канон, она перекликается с западноевропейским рыцарским романом и русским фольклором. Видимо, поэтому Повесть не была включена в состав поздних редакций макарьевских Великих Четьих Миней.

Совсем особняком стоит Житие протопопа Аввакума, им самим, написанное, которое, хотя бы формально, следует также отнести к жанру житийной литературы. Первая русская автобиография (если не считать Поучения Владимира Мономаха) была написана “огнепальным” протопопом во время пустозерского заключения, по “понуждению” его духовника и соузника старца Епифания: “да не забвению предано будет дело Божие”. Житие известно в двух автографах и множестве списков (не менее 45). В обоих автографах фраза о “понужении” написана рукой самого Епифания, тем самым, возможно, с Аввакума снимались возможные упреки в грехе гордыни – впервые писалось собственное житие, Списки Жития позволяют выделить три его редакции. Первая была написана Аввакумом в 1672-1673 гг., третья -не позже 1676 г. Наличие в Житии полемических и учительных особенностей не позволяет однозначно отнести его к тому или иному виду литературных произведений. Аввакумово Житие является уникальным памятником саморефлексии русского человека ХУЛ в. Оно сохранило чрезвычайно ценную информацию не только об обстоятельствах жизни своего автора и о том, как происходил Раскол, но также о повседневной жизни, быте, поведении людей. В целом Житие Аввакума как исторический источник довольно далеко отстоит от прочих произведений жанра, из которого оно выросло.

Изучение житий с источниковедческой точки зрения большинство ученых вообще признают малоперспективным. Фундаментальное исследование древнерусских житий, предпринятое В.О. Ключевским, привело его к весьма скептическим выводам относительно полезной информации, которую может почерпнуть исследователь прошлого из агиографических произведений. Справедливое в отношении конкретной темы, которой занимался великий историк (колонизация русского Севера), оно не вполне справедливо толкуется в расширительном плане. Одним из следствий такого отношения к житиям стало то, что большинство из них до сих пор не имеет научного издания.

Современное состояние источниковедения позволяет более оптимистично взглянуть на возможности использования агиографии в исторических исследованиях. Нам кажется, что можно шире использовать формулярный анализ при изучении житийной литературы. Это, в частности, позволит точнее воспроизвести представления о святости в древней Руси. Следует больше внимания уделять тем нравственным нормам, которые пропагандируются в житиях. Важно подчеркнуть, что ” ряде случаев авторы повестей о подвижниках – иногда в неявной форме – утверждали возможность девиантного (отклоняющегося от общепринятых норм) поведения, в том числе неподчинения светским властям, а также определяли условия, при которых подобные поступки были не только возможными, но и желательными, Несмотря на абстрактно-трафаретное содержание каждого жития, на то, что многие агиографические повести были написаны спустя десятки, а то и сотни лет после смерти святого, те из житий, которые принадлежали перу современников, сохранили ценные исторические свидетельства. Часто они рассказывают о повседневной жизни монастырской братии, крестьян и горожан. Большой интерес представляют жития основателей монастырей. В таких памятниках можно найти сведения о местностях, в которых основывались монастыри, о соседних селениях, реках, урочищах, о князьях, дававших монастырям льготы. Это позволяет установить, каким княжествам принадлежали земли, на которых поселялись монахи, каким образом они получали эти земли. Иногда прозвища князей, зафиксированные в житиях, даже дают возможность судить о существовании определенных княжеств. Так, по наблюдению В.А. Кучкина, в Житии Дионисия Глушицкого содержится уникальное упоминание о князе Юрии Бохтюжском, благодаря чему выясняется, что в конце XIV – первой четверти XV в, в бассейне р. Бохтюги, левого притока р. Сухоны, существовало особое княжество. Однако “ключа” к полноценному использованию житийной информации в историческом исследовании пока не найдено.

“Хожения”

В древней Руси были широко распространены оригинальные произведения, описывающие паломничества в Святую Землю – так называемые хож(д)ения.

Самым ранним из них является Хожение (Паломник, или Странник) игумена Даниила (1112-1115 гг.). В нем Даниил подробно рассказывает о своем путешествии в Иерусалим. В качестве литературных источников можно назвать западноевропейские описания Святой Земли Зевульфа, Иоанна Вирцбургского, Фоки. В начале ХШ в. описания своих “хожений” в Константинополь и на Афон оставили новгородский архиепископ Антоний (в миру Добрыня Адренкович) и киево-печерский архимандрит Досифей. Особый интерес к Паломнику Антония объясняется тем, что архиепископ побывал в Константинополе как раз накануне разграбления столицы Византии крестоносцами в 1204 г. и оставил уникальные упоминания о русских реликвиях, хранившихся в Царьграде. Досифей же основное внимание уделял распорядку жизни афонских монахов.

С середины XIV в. возобновились путешествия русских людей к святым местам, а с ними возродился и временно угасший жанр хожений. Около 1350 г. появился Странник новгородского инока Стефания, в котором автор довольно подробно описывал свое пребывание в Царьграде, но умалчивал о том, что побывал и в Иерусалиме. Более обстоятельным оказывается “хожение” смоленского иеродиакона Игнатия, также побывавшего (в составе свиты митрополита Пимена) в Константинополе и Иерусалиме (1389). Несколько более светский характер имеет рассказ о путешествии “куплею” (т. е. по торговым делам) в Царьград дьяка Александра (конец XIV в,). К 1420 г. относится путешествие иеродиакона Троице-Сергиева монастыря Зосимы в Иерусалим, описанное им в Ксеносе (от греч. – гость). Довольно подробно в нем повествуется о посещении Царьграда, Афона, Солуни, Иерусалима и других мест Святой земли. К жанру хожений примыкают и два сказания о Флорентийском Соборе, приписываемые суздальскому монаху Симеону: Повесть об осьмом, или Исидоровом, Соборе и Путешествие Исидора митрополита па Флорентийский Собор. Оба сказания представляют большой интерес как записки очевидца события, непосредственно повлиявшего на Русь и на ее международное положение.

В 1466 г. появилось описание путешествия некоего “гостя” Василия, посетившего святые места Палестины. Оно очень кратко и “отзывается всею детскою простотою веры”⁴⁵.

Источником, можно сказать завершающим жанр хожений, является знаменитое Хождение за три моря (1468-1475 гг.) тверского купца Афанасия Никитина. Оно сохранилось в трех изводах, или редакциях. Один из них содержится в составе Софийской П и Львовской летописях и восходит к Московскому летописному своду конца XV D. Другой вошел в состав сборника конца XV – начала XVI в. (Троицкий список). Третий включен в состав летописно-хронографической компиляции XVII в. Несмотря на светский вид, Хождение Афанасия Никитина вполне можно отнести к духовной литературе. Написанное как авантюрно-приключенческое произведение, оно пронизано идеей сохранения веры в условиях, когда христианин не только лишен привычного окружения, но и не имеет возможности нормально отправлять религиозные обряды. Недаром Афанасий Никитин столь часто обращается к проблеме утери веры. Одновременно это -серьезные рассуждения мирянина о единстве Бога для всех людей, независимо от того, кому и как конкретно они молятся. Вместе с тем Хождение Афанасия Никитина – подробный и обстоятельный отчет об увиденном в незнакомых странах, которые, по представлениям того времени, вплотную примыкали к Раю: описываются внешний вид и обычаи людей, с которыми он сталкивался, природа и т. п. Еще одной важной стороной этого источника являются особенности восприятия древнерусского человека, которые косвенно говорят о его собственных привычках и внутренних установках.

Смысл хожений до сих пор остается не вполне ясным. В литературе их часто называют “путевыми записками” или “своего рода путеводителем” (Д.С. Лихачев). Представляется, однако, что подобные определения – при всей их условности – значительно модернизируют хожения. Описания паломничеств являются важным источником для изучения не только деталей жизни и быта (например, систем измерения), но и общих представлений о Русской земле и ее месте в мире.

Воинские повести

Особый раздел древнерусских литературных источников представляют так называемые воинские повести. Возникшие в рамках летописания, они постепенно выделились в самостоятельный жанр и обладают своей источниковедческой спецификой. На его формирование оказали серьезное влияние переводные воинские повести и западноевропейский рыцарский роман. Воинские повести – это не документальные описания войн и сражений, а художественные произведения, образный язык которых довольно своеобразен и требует адекватного истолкования. В отличие от летописцев, которых в основном волновали проблемы передачи смысла, авторы воинских повестей были озабочены созданием образа происходящего. Большинство подобных повестей писалось через много лет после описываемых событий, что не могло не сказаться на точности упоминаемых деталей, а иногда и на описании общего хода. Буквальное понимание и прямое заимствование из них исторической информации может привести к серьезным ошибкам в исторических построениях. Появление воинских повестей, естественно, прежде всего было связано с событиями военной истории, оставившими заметный след в сознании современников и ближайших потомков.

Одним из самых ранних самостоятельных произведений, близких к таким повестям, является всемирно известное поэтическое Слово о полку Игореве. Список Слова (как полагают по косвенным данным XVI в.) был приобретен в середине 90-х годов ХVIII в. известным собирателем раритетов А.И. Мусиным-Пушкиным, по его словам, у архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля Быковского. Текст был издан в 1800 г. Кроме этого, сохранилась копия, подготовленная А.И. Мусиным-Пушкиным для Екатерины II. В 1812 г. оригинал Слова сгорел вместе с частью библиотеки А.И. Мусина-Пушкина во время московского пожара, Это дало основания для сомнений относительно подлинности данного памятника. Однако достаточно веских доказательств поддельности Слова до сих пор не найдено. Спорной является датировка текста Слова. Отсутствие в нем сколько-нибудь точных датирующих признаков позволяет исследователям высказывать самые разные соображения на этот счет. Большинство ученых считают, что Слово было создано непосредственно вслед за походом 1185 г. на половцев, который оно описывает. Встречаются, однако, и иные датировки. В качестве возможных дат написания поэмы называют XIII, XVI и далее ХУШ в. Неизвестен и автор, создавший уникальный памятник древнерусской письменности. Все предпринятые в этом направлении попытки не увенчались успехом. Даже наиболее основательные проработки (скажем, атрибуция Слова боярину Петру Бориславичу) могут рассматриваться лишь в качестве рабочих гипотез или догадок. Работа со Словом как с историческим источником, с одной стороны, облегчается наличием нескольких параллельных текстов, повествующих о походе новгород-северского князя. С другой стороны, оригинальная информация Слова не может быть подвергнута независимой проверке (тем более, что ранний список утрачен, а надежные сведения о его происхождении отсутствуют). Поэтому степень ее достоверности приходится оценивать лишь с точки зрения внутренней непротиворечивости. Наличие в тексте Слова “темных”, трудных для понимания мест еще больше осложняет эту задачу. Кроме того, исследования последних лет показывают, что в целом ряде случаев “Слово о полку Игореве” опирается на значительное число литературных памятников. Это также должно учитываться при работе с этим источником.

Однако собственно воинские повести появляются как самостоятельные произведения только с середины XIV в. Именно к этому времени относят создание Повести о разорении Рязани Батыем. Она непосредственно примыкает к рязанским агиографическим произведениям. Древнейшая редакция Повести отразилась в Новгородской I летописи, однако впоследствии она вошла в литературные сборники, что позволяет говорить о ней как о самостоятельном произведении. Не теряя некоторых особенностей стиля, характерных для летописных статей, Повесть включает ряд фантастических моментов (например, в числе князей, сражающихся с монголами, находится Всеволод Пронский, погибший в 1208 г., Давид Муромский, скончавшийся за десять лет до нашествия, и пр.) и отличается эпической обобщенностью образов. Впоследствии Повесть была расширена путем включения в нее некоторых эпизодов, отсутствовавших в первоначальном варианте (например, рассказ о Евпатии Коловрате). В основе Повести лежат устные предания, летописные, агиографические и, видимо, еще какие-то письменные источники.

Мощным толчком к созданию цикла воинских повестей стала Куликовская битва 1380 г. Из подобных самостоятельных произведений следует выделить Слово Софония Рязанца о Куликовской битве (Задонщина) и Сказание о Мамаевом побоище.

Задонщина – поэтическое повествование о Куликовской битве, написанное, скорее всего, в 80-90-е годы XIV в. Она дошла в шести списках 70-х годов XV-конца XVII в. Задонщина имеет множество общих мест со Словом о полку Игореве. Собственно, дискуссия о датировке Слова во многом упирается в вопрос о том, какие чтения – Задонщины или Слова о полку Игореве – являются первичными. Кроме Слова, Задонщина опирается и на другие источники, в частности, как считает М.А. Салмина, на летописную повесть о Куликовской битве конца 40-х годов XV в. (соответственно, дается и иная датировка Задонщины). Возможно, что даже имя Софония Рязанца, которое упоминается в заглавии двух списков, было заимствовано из какого-то другого, не дошедшего до нас произведения Куликовского цикла. Очевидно, автор поэтического сказания о Мамаевом побоище пользовался и фольклорными источниками. Задонщина интересна прежде всего отраженными в ней непосредственными впечатлениями современника от сражения русских войск с отрядами Мамая.

Сказание о Мамаевом побоище – самый большой по объему памятник Куликовского цикла. Именно из него заимствуются подробности об обстоятельствах и ходе сражения на берегах Неп-рядвы (например, о действиях засадного полка, о “контузии” Дмитрия Донского и т. п.). Это не только самое подробное, но и одно из самых поздних произведений о Куликовской битве. Его создание чаще всего относят не ранее чем к первой четверти XV в. В последнее время все чаще высказывается мнение о еще более позднем ее появлении. Сложность вопроса о датировке Сказания усугубляется тем, что оно неоднократно перерабатывалось (вплоть до начала ХУШ в.). Сохранилось множество списков этой повести, делящихся на восемь редакций и большое количество изводов. И все-таки большинство исследователей сходятся на том, что, помимо различных письменных источников (скажем, южнорусского летописания), автор пользовался устными источниками, в том числе воспоминаниями участников самой битвы. Однако при использовании Сказания в качестве исторического источника приходится признать, что для автора художественные достоинства создаваемого текста, несомненно, были гораздо важнее точности в передаче фактических подробностей.

Примерно в 1402-1408 гг. была создана Повесть о Темир-Аксаке, рассказывающая о походе на Русь Тимура (Тамерлана). Разгромив Золотую Орду и захватив Елецкое княжество, Тимур остановился на границе Рязанского княжества, а затем неожиданно ушел из русских земель. Отступление поиск Тимура связывается в Повести с перенесением в Москву иконы Владимирской Богоматери. Повесть сохранилась в составе летописей (в частности, Софийской П летописи), а также в сборниках литературных произведений. Впоследствии (во второй половине XVI в.) на основе нескольких редакций Повести и других источников было написано Сказание об иконе Владимирской Божьей матери. Оба связанных памятника интересны, кроме всего прочего, объединяющей их идеей принципиально нового статуса Московского государства.

Падению Византийской империи под ударами турецких войск посвящена Повесть о Царьграде Нестора Искандера. Она также дошла как в составе летописей, так и отдельно. Мнения о раннем происхождении Повести – вторая половина XV – начало XVI в. – придерживаются почти все исследователи. Она написана (если доверять сведениям, которые автор оставил о себе) непосредственным участником событий, причем рассказ ведется как с точки зрения турок, так и осажденных греков. Причем, кроме рассказов очевидцев, Нестор Искандер явно пользовался другими древнерусскими воинскими повестями (скажем, Повестью о разорении Рязани Батыем). Помимо всего прочего, Повесть о Царьграде занимает важное место в обосновании теории “Москва – третий Рим”,

К воинским повестям близка Казанская история (Сказание вкратце от начала царства Казанского), созданная в 1564-1566 гг. В то же время ряд черт роднит ее с краткими летописцами, поскольку автор Сказания в очень сжатой форме излагает всю историю Казанского ханства. Казанская история основывается на множестве источников. Есть все основания говорить о связи ее текста с Хронографом, Сказанием о князьях Владимирских, посланиями Ивана Грозного, Повести о Царьграде Нестора-Искандера, Александрии и Троянской истории. Все это затрудняет работу с Историей как источником. Особо следует отметить, что именно в Казанской истории Москва впервые прямо называется третьим Римом.

Многие источниковые особенности Казанской истории характерны и для последней воинской повести XVI в. – О прихожде-нии Стефана Батория па Псков. Она не только напоминает свою предшественницу, но и опирается на близкий комплекс текстов, в том числе на переводные литературные произведения (Александрия, Повесть о Стефаните и Ихнилате).

Одной из последних древнерусских воинских повестей является Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков (около 1641 г.). Она существует в трех вариантах: “историческом”, “поэтическом” и “сказочном”. “Историческая” повесть появилась вскоре после того, как весной 1637 г. донские казаки в результате двухмесячной осады захватили Азов – турецкую крепость в устье Дона. Повесть написана в форме казачьей войсковой отписки. Очевидно, автор ее был связан с войсковой канцелярией. Наряду с сугубо документальными описаниями в ней присутствуют конфессиональные мотивы, характерные для древнерусских воинских повестей. Цель, которую ставил перед собой автор, -описать Азовское осадное сидение “на память роду христианскому… на укоризну и на позор нечестивым родом поганьскаго языка”. “Поэтическая” версия Повести была написана непосредственно после героической обороны Азова казаками в 1641 г. Возможно, ее автором был казачий есаул войсковой дьяк Федор Порошин. Реальные подробности перемежаются в ней с фантастическими деталями. На автора Повести оказали влияние не только древнерусские воинские повести (Повесть о Мамаевом побоище, Повесть о взятии Царьграда), но и казачий фольклор. В “сказочной” версии Повести главное место занимает художественный вымысел. Она непосредственно примыкает к “историческому баснословию” второй половины XVII в. С этого времени воинские повести прекратили свое существование, превратившись в авантюрную беллетристику.

Воинские повести древней Руси являются важным историческим источником не только потому, что многие сообщаемые в них сведения уникальны, но и потому, что в них – как ни в какой другой разновидности повествовательных источников – отразились дух времени, непосредственное восприятие описываемых событий современниками и ближайшими потомками.

Период формирования единого Русского государства связан с зарождением публицистики (при всей условности данного термина для памятников древней Руси). В частности, публицистические черты носят произведения, возникшие в связи с распространением во второй половине XV – первой половине XVI в. еретических учений. Одной из центральных проблем, вокруг которых разгорелась полемика, была проблема человеческого “самовластья”. Естественно, она развивалась прежде всего в богословской традиции, а потому все сочинения на эту тему близки учительной литературе того времени. Темы “самовластья” касались как представители ортодоксального направления (из посланий которых историк получает основную информацию и о взглядах их идейных противников), так и “еретики”: Федор Васильевич Курицын (например, его программное Лаодикийское послание, дошедшее в нескольких списках конца XV – начала ХУШ в.), неизвестный автор Написания о грамоте (иногда оно атрибутируется тому же Федору Курицыну). Кроме уже упоминавшихся архиепископа Геннадия, Иосифа Волоцкого и Ермолая-Еразма, большое значение в борьбе с еретиками имели сочинения ученика Максима Грека, новгородского инока Зиновия Отенского (Послание многословное к вопросившим на зломудрие Косого и Истины показание к вопросившим о новом учении – конец 50 -начало 60-х годов XVI в.).

Одним из аспектов темы “самовластья” был вопрос о пределах царской власти: должен ли государь отчитываться за свои действия перед подданными либо он отвечает за них только перед Богом. Этот вопрос стал одним из центральных в сочинениях Иосифа Волоцкого. Отношениям духовных наставников и светской власти посвящены публицистические произведения уже упоминавшегося лидера “нестяжателей” Вассиана Патрикеева. Известно одно небольшое сочинение Вассиана, направленное против Иосифа Волоцкого. Оно состоит из введения и трех Слов. В них он выступает против монастырского землевладения, монашеского “лихоимания”, а также против массовых казней раскаявшихся еретиков. Вассиану Патрикееву приписывается и Ответ кирилловских старцев на послание Иосифа Волоцкого об осуждении еретиков (предположительно конец 1504 г.). Основанием для этого служат близость тематики, взглядов и стиля создателя этого памятника князю-иноку. Ответ составлен от имени монахов Кирилло-Белозерского монастыря, а также всех “заволжских старцев” (т. е. пострижеников монастырей, расположенных к северу от Волги). В них также осуждается решение о казнях еретиков, принятое церковным собором под влиянием Иосифа Волоцкого.

В несколько ином аспекте (анализируются принципы, на которых должны строиться отношения государя с подданными) проблему “самовластья” рассматривал Иван Семенович Пересве-тов (Большая и Малая челобитные, Сказание о Магмете-Салтане и др. – сохранились в поздних списках не ранее 30-х годов XVII в.). В последнем из названных произведений поднималась еще одна острая проблема: что важнее для человека и государства – точное соблюдение обряда или истинная вера. Иван Пересветов критикует также сложившуюся систему отношений государя к своим подданным, одновременно настаивая на необходимости сильной власти.

Почти все эти проблемы поднимались и в переписке Ивана Грозного с Андреем Михайловичем Курбским. Она дошла в отдельных списках и сборниках второй трети XVII – XIX в. Известно три послания Курбского 1564-1579 гг. (первое – в двух редакциях) и два послания Ивана Грозного 1564 г. и 70-х годов (первое – в краткой и двух пространных редакциях). Поднимались эти темы А.М. Курбским и в Истории о великом князе Московском (1578 г.). Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским и сочинения беглого князя являются важным источником для понимания процессов, происходивших в России в середине XVI в.

Распространение источников публицистической направленности непосредственно связано с событиями Смутного времени. По форме такие произведения близки к традиционным жанрам духовной литературы: это Видения (например, Повесть о видении некоему мужу духовну протопопа Терентия, Видения в Нижнем Новгороде и Владимире, Видение у Устюге и др.), Послания (скажем, Новая повесть о преславном Росийском царстве), Плачи (Плач о пленении и о конечном разорении Московского государства). В этих небольших по объему произведениях авторы пытались осмыслить происходившие драматические события, понять их причины, найти выход из создавшегося положения.

Близки к памятникам публицистики и исторические произведения, написанные “на злобу дня”. В их число входит, прежде всего, Сказание Авраамия Палицына (1612-1620 гг.). Это одно из самых популярных и объемных (включает 77 глав) сочинений о Смуте. Будучи непосредственным участником описываемых событий, Авраамий оставил яркий рассказ о происходившем, сопровождающийся прямыми и косвенными личностными оценками. Другим памятником такого рода является Временник дьяка Ивана Тимофеева (1616-1619 гг.). В нем описываются многие события, свидетелем и участником которых оказался Иван Тимофеев, занимавший значительный пост в государственном аппарате. Многие известия, содержащиеся во Временнике, уникальны. Особенно интересны детали некоторых важных событий, подмеченные автором. Незадолго до 1625 г. появились Словеса дней и царей и святителей московских князя И.А. Хворостинина. Им присущи некоторые черты мемуаров (это воспоминания, в которых автор явно пытался оправдать свою службу у Лжедмит-рия). В то же время Словеса Хворостинина интересны как памятник, вышедший из кругов, близких самозванцу. Можно отнести к публицистическим памятникам эпохи Смуты и многочисленные произведения С.И. Шаховского – человека, много видевшего и знавшего, притом обладавшего определенным литературным талантом. Среди его творческого наследия челобитные, Моление патриарху Филарету (по поводу четвертого брака С.И. Шаховского), Повесть известно сказуема на память великомученика благовернаго царевича Дмитрия, Повесть о некоем мнихе (“како послася от Бога на царя Бориса во отмщение крове праведнаго царевича Димитрия”) и, наконец, одно из самых ярких источников по истории Смуты – Повесть книги сея от прежних лет (не позднее конца 20-х годов XVI в.).

Во всех перечисленных произведениях первых двух десятилетий XVI в. присутствуют личностный момент, элементы полемики, содержатся попытки анализа происходящего. Еще более четкую публицистическую направленность имеют многие литературные памятники, относящиеся к периоду Раскола. Наиболее ярко она проявляется в многочисленных посланиях, письмах и челобитных протопопа Аввакума. Однако о развитии публицистики в собственном смысле слова можно говорить, видимо, только с появлением периодических массовых изданий, позволявших оперативно реагировать на происходящее и своевременно обсуждать актуальные проблемы общественной жизни.

Примечания

44 Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М., 1996. Кн. 4. Ч. 1. С. 306.

45 Там же. С. 299.