Биоэтические проблемы эвтаназии в современных условиях – тема научной статьи по философии, этике, религиоведению читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

Проблема эвтаназии в биоэтике и медицине как предпосылка аксиоматизации культуры

2(18)||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||||| ВЕСТНИК Вол™ 2006

ИСТОРИЯ И МЕДИЦИНА

УДК 614.253:008

ПРОБЛЕМА ЭВТАНАЗИИ В БИОЭТИКЕ И МЕДИЦИНЕ КАК ПРЕДПОСЫЛКА АКСИОМАТИЗАЦИИ КУЛЬТУРЫ

В.А. Рыбин

Челябинский государственный университет

Абстракт. Статья посвящена философскому обоснованию феномена эвтаназии в качестве междисциплинарной общекультурной проблемы. Будучи принадлежностью медицинской сферы, проблема эвтаназия одновременно включена в обширный социокультурный контекст, поэтому ее решение требует выхода за пределы биоэтического подхода с присущей ему фиксированной дуалистической установкой и обоснования в параметрах монокультурной аксиоматики, аналогом которой в медицине является Клятва Гиппократа.

Ключевые слова: эвтаназия, медицина, биоэтика, дуализм, культура, аксиоматизация, Клятва Гиппократа.

THE PROBLEM OF EUTHANASIA IN BIOETHICS AND MEDICINE AS А PRECONDITION OF CULTURE AXIOMATING

V.A. Rybin

Abstract. The article is devoted to a philosophical substantiation of the phenomenon of euthanasia as an interdisciplinary universal cultural problem. Being related to the sphere of medicine, the problem of euthanasia is also embedded in broad social and cultural context. Therefore, its solution implies transcending the bioethical approach with its inherent dualism. Moreover, this solution requires to be substantiated Ьу means of the parameters of mono-cultural axiomatics, whose analogue in medicine is the Hippocratic Oath.

Key words: euthanasia, medicine, bioethics, dualism, culture, axiomating, Hippocratic Oath.

1. Постановка проблемы

Эвтаназия — это намеренное, целенаправленное ускорение смерти тяжелобольного па-

циента, осуществляемое руками врачей и обос-

новываемое, как правило, соображениями без-

надежности его состояния и избавления его от

страданий. Она предполагает действия медиков,

непосредственно ведущие к летальному исходу

(активная эвтаназия), либо подразумевает не-

оказание медицинской помощи для продления жизни больного, т. е. бездействие медиков в тех

случаях, когда врачебное содействие является

безусловно необходимым (пассивная эвтана-

зия). Иногда под эвтаназией понимают и содей-

ствие при самоубийстве, тогда она соответствует

определению «легкая смерть», согласно исход-

ному смыслу этого термина, введенного в упот-

ребление Ф. Бэконом в XVII в.

На протяжении 2500 лет эвтаназия остава-

лась под безусловным запретом в медицине,

осуждалась обществом и преследовалась по закону, о чем, в частности, свидетельствовал обвинительный приговор по делу нацистов-медиков, практиковавших эвтаназию в нацистской Германии 30-х гг. XX в. в рамках доктрины «расовой гигиены». Однако начиная с 70-х гг. XX в. отношение к эвтаназии стало постепенно меняться, что выразилось в ряде случаев прекращения жизнеподдерживающих мероприятий у тяжелых больных, судебных решениях по этому поводу, череде дискуссий, открыто поставивших под сомнение авторитет сложившихся нормативов и гуманистической традиции в целом. Хотя к началу XXI в. единственной страной, где легализованы все формы эвтаназии, остаются Нидерланды (в 2002 г. соответствующий закон принят и в Бельгии), отношение к эвтаназии, особенно в пассивной форме, становится все более лояльным, а требования по введении ее в институт «практического гуманизма», каковым

до сих пор повсеместно была медицина, усиливаются.

Эвтаназия превратилась в проблему, актуальную не только для медицины, но и для всей современной культуры, показателем чего является тот факт, что на протяжении последних 1015 лет эвтаназия неизменно занимает в массовом сознании одно из первых мест по «сенсационности» (хотя с недавнего времени ее несколько потеснила проблема клонирования человека и искусственного бессмертия).

Почему же именно эвтаназия так будоражит массовое и специализированное сознание? Современная культура становится все более меди-кализированной. Существование человека с момента его рождения вплоть до момента смерти протекает теперь под пристальным и постоянным наблюдением врачей. Биомедицинские технологии внедряются в самые глубинные механизмы функционирования человеческого организма, в закономерности воспроизводства его наследственности, оказывая влияние на само будущее человеческого рода. Воздействие на природное начало в человеке оказывается все более изощренным, но при этом и более агрессивным, а последствия — все более рискованными и опасными, что закономерно ставит вопрос о «разметке» границы между допустимым и недопустимым в этом процессе, о его критериях и регуляторах. Проблема эвтаназии как наиболее наглядное и последовательное — «терминальное» -выражение данных тенденций представляет собой, таким образом, выведенную в сферу медицины «верхушку айсберга» тех «антропологических» коллизий, которые порождаются самим ускорением научно-технического прогресса.

До сих пор регуляторы процесса воздействия на человеческую телесность и психику заимствовались из арсенала самой медицины. Медицина, как никакая другая сфера культуры, является нравственно нагруженной, поскольку все ее «знания», воплощенные в теориях и инструментальных методиках, прилагаются непосредственно к человеку. Начиная с V в. до н. э. все лечебные методики, составлявшие практический арсенал европейской медицины, контролировались рядом обращенных к врачу этических -«ценностных» императивов, сложившихся в Клятву Гиппократа: «исцели», «не вреди», «делай благо», «сохраняй жизнь». Причем последний императив содержит в себе и недвусмысленный запрет на эвтаназию: «Я никому не дам смертельного средства и не покажу путей для реализации подобного замысла», — говорится в оригинальном тексте Клятвы Гиппократа. Но в наши дни значимость внутримедицинских регуляторов снижается, о чем свидетельствует тот факт, что в большинстве западных стран Клятва Гиппократа с ее

«этическим максимумом», требующим от врача оставаться специалистом все 24 часа в сутки и жестко следовать всем заключенным в ней императивам, постепенно исключается из процесса преподавания и практики медицины [5], а на ее место вводится корпоративный профессиональный кодекс по образцу кодексов для всех иных специалистов, таких как авиадиспетчеры, журналисты, работники торговли и др., которые придерживаются нормативов своей профессии лишь на своем рабочем месте и только в рабочее время. Тем самым в медицине размывается сложившаяся более 2500 лет назад и успешно функционировавшая все это время форма единства «знаний» и «ценностей».

Резонно предположить, что актуализация проблемы эвтаназии не является случайностью, но обусловлена глубинными социокультурными тенденциями. Иными словами, предсказанная Ф. Ницше «переоценка всех ценностей» затронула теперь и медицину.

2. Противоречия биоэтики

Показательно, что мировоззренческая оценка проблемы эвтаназии выведена теперь из сферы специализированной медицины и, наряду с иными проблемами биомедицинского плана, передоверена новой дисциплине — биоэтике, которую принято рассматривать как новое направление социогуманитарного знания. История биоэтики в той форме, какую она приняла в нашей стране, отсчитывается с 1989 г. — с момента выхода на русском языке популярного «Краткого очерка современной биоэтики в США» (Д. Уиклер и соавт.), где необходимость выделения биоэтики связывалась с нравственными коллизиями, возникающими в современном обществе вследствие внедрения новых медицинских технологий: жизнеподдерживающее лечение и его перспективы, новые репродуктивные технологии и вмешательство в наследственность, проблема определения смерти, эвтаназия, нравственные аспекты трансплантологии, пределы биомедицинского эксперимента, изменение традиционной модели отношений между врачом и больным и т. д. В идеале биоэтика по мысли ее инициаторов должна была стать единством социального института, научно-практического знания и даже общественного движения, привлекающего людей к заинтересованному диалогу по вопросам научно-технического прогресса и его результатов [12].

Разумеется, становление биоэтики в России наложилось на мощную отечественную традицию профессиональной медицинской этики, как и на интенсивное осмысление данных тем в ряде дискуссий 60-80-х гг. XX в. по проблемам человека, биомедицинского контроля, этики науки, в которых активно участвовали инициаторы станов-

ления у нас биоэтики в качестве специальной дисциплины (И.Т. Фролов, Б.Г. Юдин, А.А. Гусейнов и др.). Но нельзя не отметить, что перечень проблем и характер аргументации — сам способ «подачи материала», утвердившийся с тех пор и закрепившийся во всех пособиях и учебниках по биоэтике, — соответствуют логике изложения, представленной в той тонкой книжке, авторы которой, между прочим, не отрицали, что в сфере медицины «биоэтика не дает приемлемой для всех случаев методологии решения этических проблем» [Там же].

Обосновать возможность этического контроля в биомедицинском воздействии на человека в современных условиях — такая сверхзадача ставилась при возникновении биоэтики. А это ни много, ни мало, как долгожданная реализация столь актуальной в условиях ускоряющегося научно-технического прогресса модели продуктивного взаимодействия знаний и ценностей, теории и практики, науки и нравственности и т. д. И эта сверхзадача могла бы считаться решенной, если бы, в частности, был дан обоснованный ответ на вопрос о критериях допустимости, или, наоборот, недопустимости эвтаназии, или, по крайней мере, об определении того социокультурного «поля», на котором эти критерии необходимо вырабатывать, поскольку, как уже было сказано, проблема эвтаназии в предельном виде концентрирует в себе антропологически представленные противоречия современности, выражаясь в виде конфликта между нормами нравственности, с одной стороны, и возможностями технологий — с другой.

С момента первых попыток разрешить проблему эвтаназии в рамках биоэтики прошло более 15 лет, и пора подводить итоги. Если рассматривать «просветительский» эффект становления биоэтики, то здесь успех налицо: выпущены учебники и пособия, изданы материалы дискуссий, инициирован процесс создания этических комитетов в больницах и клиниках, в массовое сознание постепенно проникает установка на грамотное и научно обоснованное ознакомление с биомедицинскими проблемами. Но что касается углубленного теоретического их осмысления — той определенной выше сверхзадачи — тут прогресс скорее сомнителен.

Рефераты:  доклад найти Теория вероятностей в жизни

Проблема эвтаназии? — В принципе в отечественной медицине за редким исключением нет сторонников эвтаназии. Однако нет и полной ясности по этому вопросу. Да и могла ли она быть изначально? Ведь биоэтика утверждалась как осмысление отдельных случаев, «мораль казусов»: «Логика построения биоэтики — это не логика приложения нормативно-теоретического знания, а логика осмысления прецедента» [2; с. 27].

Давайте посмотрим, каким образом строится изложение проблемы в новейших и уже неоднократно переизданных учебниках и учебных по-

собиях (см. соответствующие разделы в «Этике» Гусейнова А.А. и Апресяна Р.Г. — М., 1999 и «Этике» под ред. Гусейнова А.А. и Дубко Е.Л. -М.,1999; во «Введении в биоэтику» под ред. Юдина Б.Г. и Тищенко П.Д. — М., 1998): дается классификация, рассматриваются возможные ситуации и соответственно им выдвигаются аргументы «за» или «против», количество которых при подобном индуктивно-перечислительном подходе, во-первых, может уходить в бесконечность, а во-вторых, может варьироваться в зависимости от желания сторонников той или иной точки зрения и которые в результате не обладают убедительностью. Да и сами авторы признают, что в случае эвтаназии «речь идет о проблеме, которая не решается в рамках логически строгих и эмпирически достоверных суждений» [13; с. 475]. Кроме того, эвтаназия уже вошла в практику медицины как раз в странах протестантской культуры (Нидерланды, частично США) с ее традициями строгого рассудочного рационализма.

Но, наверное, самым важным доказательством методологического неуспеха биоэтики является тот факт, что сами инициаторы ее введения в России в начале 90-х гг. ХХ в., с энтузиазмом воспринявшие саму возможность широкого обсуждения в качестве универсального условия продуктивного поиска, сегодня четко разделились на два противостоящих лагеря — «традиционалистов» и «либералов», принимая в качестве доказательных только собственные аргументы. Первые апеллируют к религиозным ценностям, и, соотнося новые медицинские практики «с внутренним духом и строем Православия») [9; с. 11], требуют абсолютного запрета эвтаназии, а вторые следуют западной либеральной традиции и выводят право на эвтаназию из автономии личности, включая право распоряжаться собственной жизнью [4]. В более широком кругу теоретиков, исповедующих биоэтическую парадигму, одни авторы склоняются к полному запрету большинства принципиальных технологических инноваций, другие, не будучи столь категоричными, все же высказывают скепсис и сомнение в их продуктивности (тех и других Х. Гулинг, специалист по моральной философии из Университета Хельсинки, определяет как «пессимистов»), третьи («оптимисты», по классификации Х. Гу-линг) с энтузиазмом воспринимают перспективу вмешательства во все механизмы функционирования организма человека [3], а иные склоняются к созерцательно-стоической позиции.

Между собой, таким образом, не могут договориться даже теоретики, что делает сомнительным продуктивность широкого, выходящего за рамки медицинского сообщества обсуждения, которое совсем недавно представлялось относительно несложным делом согласно обрисованной в начале 90-х гг. ХХ в. идиллической картине,

когда «в острейших биоэтических дискуссиях на равных принимают участие врачи, философы, юристы, теологи, политики, экономисты и другие специалисты. В этих горячих спорах на равных со специалистами участвуют пациенты, члены их семей, представители общественности» [11; с. 64].

Создается впечатление, что биоэтика, выполнив общую «просветительскую» задачу, натолкнулась на какой-то невидимый внутренний барьер и остановилась в своем развитии. И, надо добавить, не могла не остановиться, ибо в ней аксиоматически, но некритично была принята точка зрения западного автономизированного индивида и соответствующая ей концепция «прав человека» [7], в сфере медицины представленная как установки биоэтики. Но между тем сама данная точка зрения является не абсолютной, а относительной, причем наиболее радикальные практические выводы из нее характерны только для тех стран, где автономизация индивида достигла крайней степени (как, например, в Нидерландах, которые даже среди западных стран выделяются крайним либерализмом в отношении «прав человека», легализуя наркотики и однополые браки), и, следовательно, абсолютизируя ее, биоэтика не рефлексирует на собственные предпосылки и потому в лучшем случае способна лишь описать проблему, но не в силах указать пути ее решения.

3. Модель современной медицины

Отсюда возникает вопрос: обладает ли сама медицина собственными внутренними ресурсами для решения проблемы эвтаназии?

Модель медицины, исправно действовавшая до последних десятилетий XX в., когда открыто заговорили о ее кризисе, строилась на базе естествознания, а соответствующее ей понимание человека восходило к концепции «естественного человека», когда пациент рассматривался как организм, т. е. физическое тело (фактически «человек-машина»), его здоровье идентифицировалось с работоспособностью по образу моноорудийных операций (как мускульного, так и мыслительного типа), а лечение рассматривалось как процесс устранения «поломок», возникающих в теле в результате повреждающего воздействия — болезни.

Такая медицина закономерно распадалась на две части: на «технологии», т. е. теорию и практику лечения (клиническую медицину), занятую исправлением «поломок» в механизме человеческого тела; и на «деонтологию» (медицинскую этику), т. е. свод гуманистических нормативов, которые в виде идей врачебного долга надстраивались над практикой. Не трудно увидеть, что в этой дуализированной модели воспроизводится аксиоматическая матрица новоевропейской

культуры — декартовская мировоззренческая призма, разделяющая мир (и человека) на две -мыслительную и вещественную — субстанции, откуда закономерно вытекают взаимодополняющие друг друга и приобретающие вид «естественных» очевидностей оппозиции «природы» и «культуры», «тела» и «души», «знаний» и «ценностей» и т. д.

В поле зрения этой естественнонаучной медицины, редуцирующей «человека» к «машине», включались только те люди, у которых представлялось возможным восстановить норму трудо-(машино)-способности; все иные категории пациентов (данная установка оставалась неизменной вплоть до последних десятилетий) интересовали ее слабо. В рамках данной модели эвтаназия в сущности представала действием вполне рациональным и не практиковалась лишь по причине того, что с устранением «неперспективных» в плане трудоспособности пациентов вполне справлялся процесс «естественной» смертности, в составе которой доминировали тяжелые (неизлечимые) организменные (соматические) заболевания, в основном инфекционного генеза.

Но в современную эпоху, когда медицина начинает работать с состояниями, выходящими за пределы «природно» обусловленного здоровья, и сама в нарастающей степени формирует в организме «культурообусловленные» состояния (драматическими примерами которых может служить «протезирование» жизненных функций в организме людей, безнадежно утративших сознание), постепенно начинает осознаваться тот факт, что человек — это нечто большее, нежели его физическое тело, а его способность к труду и его здоровье — это не сугубо индивидуальные качества, вытекающие из врожденных «естественно-природных» задатков, но «культивируемые» свойства, в полном смысле слова создающиеся и проявляющие себя в культуре. В профилактической медицине, прежде всего, в сфере эпидемиологии, данное обстоятельство было осознано более 150 лет назад (что избавило человечество от эпидемий, вызываемых «особо опасными инфекциями»), но соматическая медицина до сих пор работала и продолжает фактически работать только с больным человеком, а про здоровье конкретно она может сказать только то, что «это -не болезнь», ограничиваясь предельно абстрактным ВОЗовским определением здоровья как состояния физического, психического и социального благополучия, которое не содержит в себе четких функциональных критериев. Таким образом, понятие о человеке, выкроенное по образцу дуализированной декартовской матрицы и ставшее основанием естественнонаучной медицины, в наши дни оказывается узким, не соответствующим реальным потребностям медицины и культуры в целом.

Объективно возникает потребность в новой модели медицины, в которой был бы осознан и формализован тот факт, что жизнь и смерть стали управляемым процессом и, следовательно, предметом ценностно-обусловленного выбора в культуре. Сама проблематизация эвтаназии -указатель на возникновение этой качественно новой социокультурной ситуации, требующей мировоззренческой трансформации. Кризис в современной медицине и культуре, концентрирующийся в проблеме эвтаназии, лишь на первый взгляд порожден внутридисциплинарным конфликтом между «нормами» и «технологиями», «ценностями» и «знаниями», а на более глубоком уровне обусловлен ограниченностью самой новоевропейской мировоззренческой оптики, рас-полюсовывающей бытие на оппозиции «природы» и «культуры», «естественного» и «искусственного», «знаний» и «ценностей». Такой поворот требует иной аксиоматики — уже не дуалистической, а выстроенной на едином основании. Возникает запрос на новое аксиоматизирующее основание, которое могло снять это разделение в составе целостности более высокого порядка.

И медицина содержит в себе аналог такого основания — это Клятва Гиппократа.

4. Смысл Клятвы Гиппократа

За внешней видимостью взаимодополнения «ценностей» и «знаний» в медицине, за ее разде-ленностью на «медицинскую этику» и «клинику» в ней всегда присутствовало монистическое основание, ибо начиная с античности все технологии так или иначе охватывались и регулировались Клятвой Гиппократа.

Рефераты:  Особенности подготовки баскетболистов к соревновательной деятельности – тема научной статьи по наукам о здоровье читайте бесплатно текст научно-исследовательской работы в электронной библиотеке КиберЛенинка

Клятва Гиппократа — это та «антропологическая добавка» к целительным технологиям, которая при становлении медицины в Древней Греции в V в. до н. э. ввела все многообразие эмпирически накопленных лечебных манипуляций в единое русло и превратила приращение лечебного опыта в поступательный процесс, создав в конце концов современную медицину и с ее безусловными успехами, и с ее проблемами, порожденными самими этими успехами, тогда как лишенные этой добавки все способы целитель-ства (достаточно изощренные, как на Древнем Востоке), так и остались на уровне частных эмпирических практик и не получили дальнейшего развития. Клятва Гиппократа по своему смыслу нацелена на «образование» — культивирование врача не только в качестве специалиста-профессионала, но в качестве человека, нравственно настроенного на другого человека (на пациента).

Тем самым Клятва Гиппократа преобразует предметно-ориентированные лечебные манипуляции в медицину как субъектно-ориентирован-ную деятельность — в рефлексивную практику.

С этой точки зрения все лечебные методики, предшествовавшие древнегреческой медицине, не были медициной в полном смысле этого слова как при всей своей лечебной эффективности не являются медициной любое неквалифицированное целительство, манипуляции вертебропа-та или заговоры знахаря.

Это значит, что в своем становлении медицина шла не от «природы», но непосредственно от нравственности, от человека, то есть от «культуры», и в своих глубинных основаниях никогда не определялась доминированием естествознания.

Но в таком случае следует объяснить дуа-лизированность современной медицины, в которой преобладание естественнонаучного компонента представляется несомненным. А для этого надо представить развитие медицины как часть общего процесса развития новоевропейской культуры.

5. Медицина в контексте теории культуры

По выражению П. Флоренского, человеческое мышление как теоретический «конспект» мира явно или имплицитно работает на уровне целостности, пытаясь проникнуть в связи, в начала и следствия всех вещей в мире, организовать их взаимодействие и в конечном счете уподобить их себе — «окультурить». Первичный абстрактный охват целостности мира и его последующая предметная конкретизация — это два мировоззренческих параметра, имманентных человеческому присутствию в мире и задающих исторически конкретные способы понимания и воплощения всеобщего.

Не обладая потенциалом для мгновенного очеловечивания мира во всей его полноте, общечеловеческая культура в процессе своего становления овладевает им обходным путем — через дифференцирование и перегруппировку своих компонентов, разделяясь на две части — на гуманитарно-художественную и технико-научную культуры (постепенно нарастающее противостояние которых уже в наше время доходит до предела). Каждая из этих частей сосредотачивается на собственном участке соответственно доминированию своего исходного — соответственно абстрагирующего или конкретизирующего полюса. Если художественно-гуманитарная культура сосредотачивается преимущественно на человеке, то научно-техническая — на природе. Если назначение первой состоит в нормативном очерчивании той сферы, «где» надо искать, то второй — в определении предметностей (искомого «что») и выстраивании технологии овладения ими. Но по сути и там, и тут речь идет лишь о различных сферах единой по основаниям деятельности человека разумного, результаты которой складываются в культуру.

Однако поначалу мир перед человеком распахивается столь широко, что сам образ человека как мера, стягивающая культуру в целостность, улетучивается из сферы теоретического осознания. В научно-технической культуре, значимой жизненно практически и, на первый взгляд, более важной, чем культура художественно-гуманитарная, начиная с Нового времени человек вообще «выводится за скобки». И поначалу тут нет беды, поскольку вплоть до середины XX в. «природа» представляла собой огромный резервуар еще непознанных, открытых для последующей научной конкретизации закономерностей, откуда человек, казалось бы, мог бесконечно черпать для себя блага, не задумываясь о последствиях, не «оглядываясь на себя».

Но для медицины, которая в качестве своего главного предмета предполагает самого человека, такая односторонне-предметная ориентация была бы губительной, поскольку, устранившись от антропологического компонента, т. е. от образа человека, который нравственно удерживается Клятвой Гиппократа, и объективистски сосредоточившись лишь на «природе», т. е. на его теле, на организме, медицина превратилась бы в частичное, селективное манипулирование, подобное уродующим приемам «компрачикосов» из романа Виктора Гюго «Человек, который смеется». Поэтому медицина раньше всех иных сфер культуры разделяется на «нормы» и «технологии» и дольше всех через Клятву Гиппократа удерживает их в нерасторжимом, хотя противоречивом и подвижном единстве.

По сути «нормы» в медицине, выраженные императивами Клятвы Гиппократа, описывают пределы контролируемого «технологического» вмешательства человека-профессионала в орга-низменную среду человека-пациента, отделяя в ней то, что является уже «очеловеченным», конкретизированным и воспроизводимым, от того, что является «неокультуренным», абстрактным и неконтролируемым, хотя и включенным в сферу культуры. В медицине любая манипуляция может осуществляться только в рамках этих норм, и каждая практически прилагаемая к человеку инновация должна доказать свое право на существование через «добро» со стороны медицинского этического кодекса. Медицинские «технологии» прирастают долгим опытом индуктивных обобщений, и поначалу, когда объем познанного в человеке еще мал и «технологии», следовательно, недостаточно развиты, в медицине почти целиком доминируют «нормы». «Кто успевает в науках и отстает в нравственности, тот более вреден, чем полезен», — говорится в Кодексе гиппократовской школы врачей [10]. Но по мере прирастания коллективного опыта, прежде всего, по ходу становления новоевропейской

науки, знания о «механике» человеческого тела и вырастающие на их основе технологии все больше выходят на «оперативный простор», переставая нуждаться в нормах, которые через традиционную форму «нормативных» запретов очерчивали в медицине недоступные для успешного манипулирования фрагменты «природности» человеческого организма. Так создается иллюзия, что «медицина — это социальное естествознание» [8]. В современных же условиях, когда «естественные» начала во внешней природе и во внутренней природе самого человека все больше снимаются «искусственными», а последние сами становятся на место природы, нормы утрачивают прежнюю принудительность и вообще «улетучиваются»: Клятва Гиппократа исключается из практики медицины, а эвтаназия, как следствие, легализируется, демонстрируя крайности односторонне-технической устремленности западноевропейской цивилизации. Сама же медицина, как и культура в целом, испытывается на верность своим гуманистическим идеалам.

В общекультурном контексте это означает, что задаваемые дуалистической мировоззренческой установкой сложившиеся в новоевропейской культуре формы духовно-практического отношения к миру вступают в противоречие со стремительно расширяющимися измерениями современной реальности, а сохранение прежних мировоззренческих параметров оборачивается теоретической и жизненно-практической дезориентацией авто-номизирующегося агента культуры в новых социокультурных пространствах.

6. О принципах аксиоматизации культуры

Коррелятом такой ситуации в медицине и оказывается концентрирующееся в проблеме эвтаназии субъективистски-произвольное отношение к ее гиппократовым нормам, которые либо признаются, либо отбрасываются в зависимости от того, в какой степени способны они обслуживать рассудочный предметный интерес автономизи-рованного индивида. В зависимости от контекста стихийно складывающихся обстоятельств реализуется один из двух вариантов — либо равнодушное согласие с нормами (в случае, когда оценочные и предметные компоненты жизнедеятельности не пересекаются), либо их отчаянное отрицание (в случае, когда норма приходит в противоречие с частным жизненным интересом). Именно варианты подобных ситуаций и подвергаются классификации при рассмотрении проблемы эвтаназии в рамках биоэтики.

Слабым способом защиты от такого рода произвольности оказываются попытки введения запретов на технологии (репродуктивные, жизне-поддерживающие и т. д.) по религиозным или чисто моральным соображениям, поскольку в этом

случае также подразумевается дуалистическое понимание человека в качестве существа, разделенного на душу и тело, вне зависимости от того, понимается ли душа человека как выражение божественной эманации или как продукт активности нейронов головного мозга.

Таким образом, кризис культуры, кризис медицины, кризис ее нормативных моделей и технологических практик (прежде всего, в виде отмены Клятвы Гиппократа и введения эвтаназии в практику медицины) оказывается в своих основаниях кризисом исторически конкретной -дуалистической (разделяющей мир на вещественную и духовную субстанции, а человека -на оппозиции «тела» и «души») формы аксиоматизации культуры, сформировавшейся в Новое время в Европе.

Однако в своих глубинных предпосылках культура всегда базировалась и продолжает базироваться на единых — априорно антропологических основаниях. Просто данное обстоятельство по мере успехов «природопокорительской» стратегии отошло на второй план. Но сегодня, когда эта стратегия затронула и самого человека (будучи эксплицированной в проблеме эвтаназии), становится очевидно, что современная культура и все ее сферы, включая медицину, нуждаются в обосновании и развертывании единой априорности нового типа — «человекоразмерной априорности», которая позволила бы современному индивиду адекватно (т. е. в качестве авто-номизированного, сознательно отвечающего за свою жизнь и судьбу субъекта культуры) включаться в ее потоки, а при необходимости — исправлять недостатки, порождаемые нарушениями в процессе этого «включения». Необходима новая — культуроцентричная — антропологическая модель в качестве как теоретического средства ее выстраивания, так и цели, требующей практического воплощения. Конкретизироваться эта цель, очевидно, должна через введение в культуру новых концептуализирующих ее «стихию» смыслов, которые смогли бы осуществить ее качественное преобразование, начиная с мировоззренческой оптики самого человека и заканчивая широкими социокультурными проектами. Смысл —

Рефераты:  Экономический человек и рациональное поведение - Экономика - KazEdu.kz

это поистине «фермент» культуры, подобно тому, как Клятва Гиппократа является смысловым по форме и антропологическим по сути основанием медицины. «Смысл не может (и не хочет) менять физические, материальные и др. явления, он не может действовать как материальная сила. Да он и не нуждается в этом. Он сам сильнее всякой силы, он меняет тотальный смысл события и действительности, не меняя ни йоты в их действительном (бытийном) составе, все остается как было, но приобретает совершенно иной смысл (смысловое преображение бытия)» [1; с. 387-388].

Главная нагрузка по выработке новой мировоззренческой призмы, где на место «природы» сегодня становится «культура», ложится на плечи философии, ибо только философия работает на уровне мировоззренческих универсалий, и, следовательно, только философии под силу определить и выработать такие смыслы, которые позволили бы сопрягать уникальность индивидуального жизнеосуществления каждого конкретного человека с универсальностью пространственного и временного бытия его Рода [6], т. е. культуры.

ЛИТЕРАТУРА

1. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. -М., 1986. — 588 с.

2. Биоэтика: Материалы «круглого стола» // Вопр. философии. — 1992. — № 10. — С. 27.

3. Гулинг Х. // Человек. — 2001. — № 4. — С. 47-48.

4. Малеина М.Н. // Биоэтика: принципы, правила, проблемы. — М., 1998. — С. 275.

5. Пеллегрино Э. // Человек. — 1990. — № 2. — С. 55.

6. Плотников В.И. // Многообразние жанров философского дискурса. — Екатеринбург, 2001. — С. 232.

7. Пуллмэн Д. // Человек. -2001. — № 3. — С. 108-109.

8. Силуянова И.В. // Биоэтика: принципы, правила, проблемы. — М., 1998. — С. 364.

9. Силуянова И.В. Этика врачевания. Современная медицина и православие. — М., 2001. — 110 с.

10. Сорокина Т.С. История медицины. — В 2-х тт. -М., 1992. — Т. 1. — 104 с.

11. Тищенко П.Д. // Вопр. филос. — 1994. — № 3. -С. 64.

12. Уиклер Д. и соавт. На грани жизни и смерти. Краткий очерк современной биоэтики. — М., 1989. — 320 с.

13. Этика / Под ред. А.А. Гусейнова и Е.А. Дубко. -М., 1999. — 475 с.

Эвтаназия как центральная проблема биоэтики

МИНИСТЕРСТВО 
ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ
ФЕДЕРАЦИИ

Государственное
образовательное учреждение высшего
профессионального образования

«ТАГАНРОГСКИЙ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ»

     Факультет
педагогики и методики начального образования
 

     Эвтаназия
как центральная 
проблема биоэтики

                Контрольная
                работа по этике студентки 2курса ОЗО
                специальность «Логопедия» Ивченко Вероники
                Витовны. Проверил: преподаватель Заикин
                Александр Александрович
                 

Дата 
сдачи «_____»______________ 20      
г.

Оценка__________________

Научный
руководитель__________________
 

Таганрог

2021г

     Содержание:

 Введение

1. Эвтаназия, как 
вид насилия

2. Обсуждение проблем 
эвтаназии

3. Этические аргументы

Заключение

Список использованной
литературы
 

Введение

Биоэтика — порождение
цивилизации конца ХХ века, и возникновение 
ее непосредственно связано с 
интенсивным развитием биомедицинского 
знания. Рубеж конца ХIХ — начала ХХ
века был также богат научными
открытиями и достижениями. Тем не
менее, именно со второй половины ХХ века
изменения в медицине принимают 
принципиально новый характер. Современная 
медицина не только поддерживает жизнь,
но также имеет реальную возможность 
«давать» жизнь (искусственное оплодотворение),
определять и изменять ее качественные
параметры (генная инженерия, транссексуальная
хирургия), отодвигать время смерти
(реанимация, трансплантация, геронтология).
Иными словами медицина конца XX века
может манипулировать жизнью человека,
управлять ей (например, генетически 
корректировать особенности человека,
допускать донорство органов 
без согласия донора, уничтожать жизнь 
на эмбриональных стадиях, отказывать
в лечении или прекращать медицинскую 
помощь безнадежному больному). Подобные
возможности вступают в противоречие
с установившимися моральными ценностями
и принципами. В силу этого противоречия
и формируется биоэтика как система 
знания о границах допустимого манипулирования
жизнью и смертью человека.

Установление этих
границ приобретает в настоящее 
время особое значение, и вот почему.
В виду этического плюрализма, составляющего 
отличительную черту современного
демократического общества, в законодательствах 
разных стран законы, касающиеся данной
проблематики, либо отсутствуют, либо
вступают в противоречие с современными
научными данными и традиционными 
ценностями, что в свою очередь 
приводит к стихийному распространению 
новых медицинских технологий и 
научных исследований. Нравственные
убеждения людей остаются сегодня 
чуть ли ни единственным способом защиты
общества от разрушительных последствий
использования этих технологий.

     Среди
проблем (определение смерти, взаимоотношения 
врача и пациента и др.) вокруг
которых ведутся острые дискуссии 
в биоэтике, одной из центральных 
является проблема эвтаназии. Речь идет
об особого рода случаях, когда смерть
может считаться благом для умирающего
или, по крайней мере, не является для 
него безусловным злом. В настоящее 
время технологии позволяют достаточно
долго поддерживать жизнь больного,
находящегося в необратимо бессознательном,
вегетативном состоянии или испытывающего 
тяжелые, постоянно нарастающие 
боли из-за неизлечимой болезни. Обычно
бессознательные состояния и 
невыносимые боли бывают в масштабе
человеческой жизни кратковременными;
они или быстро проходят, или заканчиваются 
летальным исходом. Научно-технический 
прогресс создал возможности растягивать 
такие состояния на долгие сроки,
которые могут длиться годы и 
десятилетия. Врачи, ученые, общественность
стали задумываться, насколько это 
правомерно.
 

     Эвтаназия,
как вид насилия

      
Особым случаем легального, претендующего 
на нравственную санкцию насилия 
является эвтаназия. Слово «эвтаназия» 
буквально означает: прекрасная (легкая,
приятная) смерть. Оно приобрело 
терминологический смысл в современной 
биоэтике.

      
Биоэтика (термин введен в 1971 г. 
американцем В.Р. Поттером, в нашей 
стране чаще именуется биомедицинской 
этикой) — новая дисциплина, а 
также соответствующая ей область 
научной и медицинской практики,
которые занимаются особыми моральными 
дилеммами, возникающими в научном 
эксперименте и медицинской практике 
в связи с тем, что новые 
технологии принципиально расширяют 
возможности лечения больных, позволяют
проникать в наследственные механизмы,
направленно влиять на психику (искусственное
оплодотворение в пробирке, трансплантация
органов, клонирование, длительное поддержание
жизни в состоянии комы и т.п.). Эти казавшиеся
еще недавно фантастическими и захватывающие
дух возможности требуют пересмотра многих
традиционных представлений и норм, ставят
людей перед необходимостью принимать
ответственные решения о жизни и смерти,
порождают много новых нравственных проблем.

     Вопрос 
о легализации эвтаназии поднимался
уже в 30-е гг. XX столетия в США 
и Великобритании. Бесчеловечный 
опыт нацизма, официально взявшего на
вооружение идею эвтаназии и в 
рамках соответствующей программы 
отправившего в газовые камеры сотни 
тысяч людей, оказал отрезвляющее влияние 
па сторонников эвтаназии. Однако уже 
в 60-е гг. последние вновь активизировались.
С конца 80-х гг. эвтаназия с 
определенными ограничениями, касающимися 
прежде всего ее активной формы, легализована
в ряде стран (например, Нидерланды,
США). Проблема эвтаназии (в ее теоретических 
и практических аспектах) возникла
внутри западной культуры, а в самой 
западной культуре— главным образом 
в зоне влияния протестантизма. Научная 
и общественная дискуссии о правомерности 
эвтаназии продолжаются, в том 
числе и в тех странах, где 
она официально практикуется. Вопрос
остается открытым.
 

     Обсуждение 
проблем эвтаназии

      
Биоэтика обсуждает проблему 
эвтаназии с учетом различия 
методов лечения, типов пациентов, 
ситуаций; ориентируясь на предельную 
конкретность анализа, она идет 
еще дальше — требует рассмотрения 
каждого возможного случая эвтаназии 
в его единичности. Мы остановимся 
только на вопросе о принципиальной допустимости
эвтаназии, о самом праве на действия и
бездействие, результатом которых будет
смерть.

      
Подчеркнем особо: эвтаназия — 
не легкая смерть, а решение 
по ее поводу. Подлежащая обсуждению 
дилемма состоит в следующем: 
предоставить ли больного технике 
и природе, обрекая его на 
тяжелую, долгую и болезненную 
смерть, или путем совершения 
или несовершения каких-то действий,
помочь ему умереть. Здесь требуется 
еще одно уточнение. Так как 
предполагается, что быстрая безболезненная 
смерть предпочтительна для самого 
умирающего, то определяющей является 
позиция больного, выраженная как 
его собственная воля или воля 
его опекунов. Тем самым вопрос 
сводится к праву пациентов 
на такой отказ от лечения, 
результатом которого будет гарантированная 
смерть.

      
Эвтаназия как проблема возникает 
в контексте признания безусловной 
ценности личности и ее жизни, 
реализующейся через автономию 
личности, она возможна только 
в отношениях между индивидами,
которые по характеру личных 
связей и общественных позиций 
желают друг другу исключительно 
добра. Если отношения людей 
в их объективном содержании 
и субъективных установках насыщены 
враждой, недоверием, то об эвтаназии 
не может быть речи, ибо она 
будет в этих ситуациях только 
еще одной прикрытой возможностью 
зловредного поведения. Внутреннее 
напряжение ситуации эвтаназии, 
ее проблемность в том и 
состоит, что она рассматривается 
как продолжение и конкретное 
выражение гуманного, нравственно 
уважительного отношения к тому,
кому помогают умереть. Она 
воспринимается как исключительный 
случай, когда принцип гуманизма 
удается утвердить в своем 
позитивном значении через видимое 
отступление от него.

      
Эвтаназия, рассмотренная со стороны 
врача, может быть пассивной 
и активной, а рассмотренная со 
стороны пациента — добровольной
и недобровольной.

      
Пассивная эвтаназия означает, что 
врач устраняется от ситуации 
и не совершает действий, которые 
могли бы поддержать жизнь, 
и тем самым пассивно санкционирует 
смерть больного. В случае активной 
эвтаназии предпринимаются специальные 
действия, направленные на то, чтобы 
ускорить смерть. Различие между 
пассивной и активной эвтаназией 
считается многими настолько 
важным, что первая интерпретируется 
как «дать умереть», а вторая 
— как «убийство».

      
Добровольная эвтаназия осуществляется 
с предварительного согласия 
больного (заранее и в юридической 
форме выражать волю на случай,
подпадающий под определение 
эвтаназии, стало широко распространенной 
практикой в ряде стран Запада).
Сама добровольность требует 
в этом случае конкретного 
описания, исключающего какие-либо 
двусмысленности: воля должна 
быть выражена неоднократно, ясно 
и твердо, свободно (без внешнего 
морального, юридического, психологического 
или иного давления), на основе 
хорошей информированности. Недобровольная 
эвтаназия осуществляется без 
явно выраженного согласия больного,
что вовсе не означает, будто 
она в этом случае противоречит 
его воле — просто речь идет 
о ситуациях, когда пациент 
заранее не выразил свою волю 
и уже физически не может 
этого сделать; при этом предполагается,
что если бы в момент, когда 
встает вопрос об эвтаназии, 
пациент сохранял возможность 
выражать свою волю, он предпочел 
бы умереть. Недобровольная эвтаназия, 
которую еще называют ассистированной, 
на самом деле интерпретируется 
как особый случай добровольной.

      
В выделении этих форм эвтаназии 
существенное значение имеет 
этический критерий. Предполагается,
что добровольная эвтаназия предпочтительнее
недобровольной, а пассивная эвтаназия
предпочтительнее активной. При этом этически
более существенным считается — различие
между пассивной и активной эвтаназией;
в странах, где она юридически разрешена,
речь идет о пассивной эвтаназии. Активная
эвтаназия ни в одной стране не получила
юридической санкции, хотя на практике
судебные органы проявляют к такого рода
случаям большую снисходительность. В
дискуссиях высказывается точка зрения,
которая не признает различие между пассивной
и активной эвтаназией морально значимым
и даже считает активную эвтаназию более
«честной». Этот взгляд, однако, не имеет
широкой поддержки.
 

     Этические
аргументы

      
Переходя к рассмотрению общих 
аргументов «за» и «против» 
эвтаназии, мы будем иметь в 
виду прежде всего первую позицию 
добровольной и пассивной эвтаназии. 
Если окажется, что нет убедительных 
аргументов, нравственно санкционирующих 
данную позицию, то тем более 
не может быть аргументов, оправдывающих 
недобровольную и активную эвтаназию.

      
Рассмотрим наиболее типичные 
аргументы, высказываемые в оправдание 
эвтаназии.

      1. Жизнь 
остается благом до тех пор, 
пока удовольствия превалируют 
над страданиями, положительные 
эмоции — над отрицательными.
В ситуации эвтаназии этот 
баланс нарушается, жизнь оказывается 
асимметричной в сторону страданий, 
в результате чего она становится 
сплошной мукой — ее нельзя 
поддерживать иначе, как ценой 
умножения страданий, а страдания 
нельзя облегчить иначе, как 
ценой ускорения смерти. Словом,
если страдание есть зло, то,
как можно морально оправдывать сохранение
жизни, которая стала одним страданием.

      
Этот аргумент является очень 
сильным, в особенности, когда 
невыносимая мучительная жизнь 
очевидна и нежелание человека 
находиться в таком состоянии 
удостоверено его недвусмысленно 
выраженной волей. И, тем не менее,
он уязвим в двух пунктах.

      
Первое. При анализе допустимости 
эвтаназии некорректно сравнивать 
жизнь как страдание (и в 
этом смысле зло) с жизнью 
как удовольствием (и в этом 
смысле благом). Здесь осуществляется 
выбор не между жизнью-страданием 
и жизнью-удовольствием. На самом 
деле при принятии решения 
приходится сопоставлять жизнь, 
принявшую преимущественно форму 
страданий, с отсутствием жизни 
в какой бы то ни было 
форме. Страдания хуже удовольствий,
отрицательные эмоции хуже положительных 
— в этом нет сомнения уже 
хотя бы потому, что данное 
утверждение есть логическая 
тавтология и жизненная банальность. 
Но можем ли мы сказать, что 
страдания хуже безжизненности,
а отрицательные эмоции хуже 
отсутствия всяких эмоций?

      
В данном рассуждении важное 
значение имеет исходное определение: 
является ли благом жизнь сама 
по себе или только ее положительные 
проявления, т.е. удовольствия. В 
ситуации эвтаназии предметом 
сознательного решения являются 
не разные качественные состояния 
жизни, а выбор между жизнью 
и смертью. В этой оппозиции, 
тогда, когда мы рассматриваем 
жизнь в ее противоположности 
смерти, различия между удовольствиями 
и страданиями уже не имеют 
существенного значения. Страдания 
есть зло по отношению к 
удовольствиям, когда осуществляется 
выбор между страданиями и 
удовольствиями. Но страдания есть 
благо по отношению к мертвой 
бесчувственности, когда осуществляется 
выбор между страданиями и 
невозможностью даже страдать. Взятая 
в оппозиции к смерти, жизнь 
есть благо во всех своих 
проявлениях: и в страданиях, и 
в удовольствиях. Она есть благо 
до того и независимо от того,
как в ней конкретно распределяются удовольствия
и страдания; само расчленение проявлений
жизни на положительные и отрицательные
возможно только при общем допущении,
что сама она есть нечто положительное.
Словом, жизнь есть благо, и она остается
благом даже тогда, когда становится по
преимуществу страданием или даже сплошным
страданием.

Оцените статью
Реферат Зона
Добавить комментарий