Метод восхождения от абстрактного к конкретному, Другие методы: аксиоматический, метод аналогий, геометод — Методы научных исследований в сфере туризма и гостиничного дела

Метод восхождения от абстрактного к конкретному, Другие методы: аксиоматический, метод аналогий, геометод - Методы научных исследований в сфере туризма и гостиничного дела Реферат

Глава xxii. принцип восхождения от абстрактного к конкретному

Рассмотренные выше принципы и императивы диалектики как метода являются предпосылкой для применения внутринаучных прин­ципов, тем фундаментом, на котором будет возводиться (если потре­буется) каркас теоретического представления о предмете. Но с того момента, когда в «работу» включается принцип восхождения от абст­рактного к конкретному, он начинает использовать их для решения своих задач, углубляя и несколько модифицируя комплексы их импе­ративов. Они оказываются неотъемлемыми моментами самого этого принципа.

Данный принцип диалектического мышления в своей основе (в качестве еще одной предпосылки) имеет мировоззренческую установку на разграничение различных аспектов в познании материальных сис­тем, на вычленение сущности и ее проявления, на понимание их единства и раскрытие этих предметов перед субъектом сначала на уровне явлений, затем на уровне фрагментарной и, наконец, целостной сущности. В содержании этого принципа заключен исторический опыт познания сложноорганизованных объектов посредством анализа и син­теза, индукции и дедукции в живом созерцании, эмпирическом и

-528

теоретическом познании. Его предназначение — быть методом постро­ения научной теории.

Подойдем к рассмотрению существа данного принципа. Возьмем для примера описание К. Марксом разных способов познания буржу­азного общества.

Кажется правильным, пишет он, начинать с реального и конкрет­ного, с действительных предпосылок, следовательно, например, в по­литической экономии, с населения, которое есть основа и субъект всего общественного процесса производства. Однако при ближайшем рас­смотрении это оказывается ошибочным. Население — это абстракция, если я оставлю в стороне, например, классы, из которых оно состоит. Эти классы опять-таки пустой звук, если я не знаю тех основ, на которых они покоятся, например наемного труда, капитала и т. д. Эти последние предполагают обмен, разделение труда, цены и пр. Капитал^ например,— ничто без наемного труда, без стоимости, денег, цены и т. д. Таким образом, если бы я начал с населения, то это было бы хаотическое представление о целом, и только путем более детальных определений я аналитически подходил бы ко все более и более простым понятиям: от конкретного, данного в представлении, ко все более и более тощим абстракциям, пока не пришел бы к простейшим опреде­лениям. Отсюда пришлось бы пуститься в обратный путь, пока я не пришел бы, наконец, снова к населению, но на этот раз не как к хаотическому представлению о целом, а как к некоторой богатой совокупности многочисленных определений и отношений.

Первый путь — это тот, по которому политическая экономия исто­рически следовала в период своего возникновения. Например, эконо­мисты XVII столетия всегда начинают с живого целого, с населения, нации, государства, нескольких государств и т. д., но они всегда закан­чивают тем, что путем анализа выделяют некоторые определяющие абстрактные всеобщие отношения, как разделение труда, денег, сто­имость и т. д. Как только эти отдельные моменты были более или менее зафиксированы и абстрагированы, стали возникать экономические системы, восходившие от простейшего — труд, разделение труда, по­требность, меновая стоимость и т. д.— к государству, международному обмену и мировому рынку. Но то, что лишь в частичном виде могло быть осуществлено буржуазными экономистами, оказалось продолжен­ным и последовательно проведенным в научной политэкономии с ее ориентацией на системное раскрытие сущностных характеристик ка­питалистического способа производства. Сам способ достижения этого результата, состоящий в движении (развитии) мысли от абстрактных

определений к их целостному комплексу, и есть не что иное, как метод, или принцип, восхождения от абстрактного к конкретному.

Уточним, что понимается под «абстрактным» и под «конкретным».

Абстрактное — это всякая выделенность, вырванность из целого, это любая сторона, момент, любая частичная связь внутри конкретного объекта, взятая в изоляции, в отрыве от других сторон, связей, в отрыве от целого. Под «абстрактным» в философской литературе понимается все вообще выделенное, обособленное, существующее «само по себе», в своей относительной независимости от всего другого,— любая «сто­рона», аспект или часть действительного целого, любой определенный фрагмент действительности или ее отражения в сознании. Если-берется политэкономическая система знания, то в качестве «абстрактного» будут выступать ее основные понятия (категории), принципы, законы. В их составе — категории «труд», «товар», «стоимость», «деньги», «капи­тал» и т. п.; каждая из них отражает ту или иную сторону или отношение реального объекта политической экономии как науки. Категории есть «ступени», «абстракции» в смысле отражения отдельных сторон, момен­тов целого, при их «разворачивании» в направлении к конкретному, при «восхождении» мысли по этим ступеням к целостному, тотальному представлению о конкретном.

Конкретное выступает в двух формах: 1) в форме чувственно-кон­кретного, с которого начинается исследование, ведущее затем к обра­зованию абстракций, и 2) в форме мысленно-конкретного, завершающего исследование на основе синтезирования ранее выделен­ных абстракций. Движение познания от чувственно-конкретного к абстрактному называется «восхождением» (иногда употребляются тер­мины «нисхождение», «спуск») от конкретного к абстрактному, а дви­жение познания от абстрактного к мысленно-конкретному — «восхождением от абстрактного к конкретному». Чувственно-конкрет­ное при этом надлежит понимать не в отражательно-созерцательном плане, равно как и мысленно-конкретное — не только в структурно-системном его измерении. «В отношении восхождения от конкретного к абстрактному важно подчеркнуть, что конкретное как его исходный пункт — это не чувственно-созерцаемая сторона познаваемого объекта, а сам объект, представленный в своей предполагаемой, но пока еще непознанной полноте. Под восхождением же этого конкретного име­ется в виду познавательное движение от предметно-практического общения с объектом познания через предварительные попытки постро­ения «абстрактных», т. е. состоящих из теоретических абстракций, научных концепций к нахождению подлинно научных узловых абст­ракций, позволяющих затем построить такую концепцию объекта,

которая отличается уже реальной возможностью воспроизвести в дви­жении теперь уже от абстрактного к конкретному генезис и развитие этого общества» (Готт B.C., Нарский И.С. Принцип восхождения от абстрактного к конкретному и его методологическая роль // Философ­ские науки. 1986. № 2. С. 62).

Применение «восхождения» происходит, когда: 1) осуществленной оказывается предварительная аналитическая работа по вычленению отдельных сторон объекта, т. е. по мысленному расчленению объекта, по формированию отдельных абстракций, среди которых предстоит еще найти абстракцию «начало» и абстракцию «клеточку», 2) обозначенной и определившейся хотя бы в общих чертах оказывается сама сущность исследуемого объекта.

В процессе «восхождения» достигается логическое изложение уже имеющихся знаний. Однако неверным будет утверждение, что для этапа исследования характерно движение от предметно-конкретного к абст­рактному (исходным идеализациям), процесс же научного изложения теоретического знания предстает как восхождение от абстрактного к теоретическому конкретному. Оба эти этапа едины не только в гене­тическом плане, не только в том отношении, что изложению должно предшествовать исследование. На втором этапе они взаимопереплете­ны, там тоже имеет место исследование. Способ (или метод, принцип) восхождения не есть только метод изложения, но и принцип исследо­вания: здесь выявляются новые реальные связи, возможно выявление новых сторон, более точно познается сущность, закон функциониро­вания объекта как конкретно-целого.

Составными моментами восхождения от абстрактного к мысленно-конкретному как философского принципа является требование опре­деления «начала» и «клеточки» исследования (выбора стратегического направления исследования объекта), ориентация на выявление суще­ственных связей между элементами системы и нацеленность на обна­ружение противоречий в процессе мысленного воспроизведения тотальной сущности объекта.

Определение начала исследования. Важнейшей предпосылкой «восхождения» (так для краткости мы будем в дальней­шем называть движение познания от абстрактного к мысленно-конк­ретному) является предварительное представление о внешних и внутренних контурах объекта, о его целостности. Оно не есть еще расчлененная целостность, но целое, схваченное в его общей специ­фичности. «Реальный субъект остается, как и прежде, вне головы, существуя как нечто самостоятельное, и именно до тех пор, пока голова относится к нему лишь умозрительно, лишь теоретически. Поэтому и

при теоретическом методе субъект, общество, должен постоянно витать в нашем представлении как предпосылка» ( Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2 изд. Т. 12. С. 728). Иначе говоря, целое, в данном случае общество, является и началом научного исследования, и его результатом. В первом случае конкретное берется на феноменологическом уровне его освое­ния, во втором — на теоретическом, в снятом виде содержащем перво­начальное о нем представление. «Начало» есть тот же «результат», они совпадают постольку, поскольку явления совпадают с сущностью. Дви­жение от «начала» к «результату» должно быть систематическим обога­щением «начала» сущностными характеристиками объекта. Получается поступательность и круговое движение познания. Гегель писал: «Суще­ственным для науки является не столько то, что началом служит нечто исключительно непосредственное, а то, что все ее целое есть в самом деле круговорот, в котором первое становится также и последним, а последнее также и первым. Поэтому оказывается, с другой стороны, столь же необходимым рассматривать как результат то, во что движение возвращается обратно, как в свое основание. С этой точки зрения первое есть также и основание, а последнее нечто выводное; так как мы исходим из первого и путем правильных заключений приходим к последнему, как к основанию, то это основание есть результат… Далее, поступательное движение от того, что составляет начало, должно быть рассматриваемо как дальнейшее его определение, так что начало про­должает лежать в основании всего последующего и не исчезает из него… Благодаря именно такому поступательному движению начало теряет то, что в нем есть одностороннего вследствие этой определенности, вслед­ствие того, что оно есть некое непосредственное и абстрактное вообще; оно становится неким опосредованным, и линия научного поступатель­ного движения тем самым превращает себя в круг. Вместе с тем оказывается, что то, с чего начинают, еще не познается поистине в начале, так как оно в нем еще есть неразвитое, бессодержательное, и что лишь наука, и притом во всем ее развитии, есть его завершенное, содержательное и теперь только истинно обоснованное познание» (Ге­гель. Соч. М., 1937. Т. 5. С. 54-55).

Установление «клеточки» восхождения к мысленно-конкретному. Если для «начала» характерной чертой является его соответствие «результату», то «клеточке» свойствен­ны другие черты. Она есть только часть, элемент целостности. Она есть отношение, самое простое и основное. Такой «клеточкой» буржуазного общества является обмен товаров, а в системе политэкономических понятий — категория «товар». «Клеточка» буржуазного общества — об­ращаем внимание — не просто товар, но также и меновое отношение

товаров: это отношение объединяет, связывает воедино и товары, и их стоимости, и их меновые стоимости. Капиталистический способ про­изводства оказывается представленным имплицитно в понятиях «то­вар», «товарные отношения». Выход за рамки данного отношения, переход, допустим, к потребительной стоимости как к «клеточке» связан с потерей специфичности предмета исследования.

И «начало», и «клеточка» соотносимы с конкретно-целым, с «ре­зультатом». Но если первое отношение («начало»—»результат») есть отношение разных уровней познания об одном и том же предмете, то второе отношение («клеточка»—»результат») есть отношение элемента и системы, части и целого, сущности предмета и основной, «массовид-ной» ее стороны. С этой стороны как «клеточки» и начинается воспро­изведение в мышлении сущности предмета, других ее сторон, моментов, всего многообразия сущности.

Ориентация на выявление существенных связей между элементами системы. Установление «клеточки» есть рубеж завершения эмпирического исследования и включения теоретического мышления. От «начала», представления о капитализме на уровне живого созерцания, взятом в качестве предпо­сылки, анализ идет к фрагментам сущности с использованием разных способов абстрагирования, разных методов эмпирического познания, а затем осуществляется теоретический синтез выявленных определе­ний.

Поступательность процесса «восхождения» не есть прямая линия чисто дедуктивного развития. Сам этот процесс сопряжен с процессом «нисхождения» к эмпирии, чувственно-предметному, а дедукция пере­плетается с индукцией.

В процессе «восхождения», когда рассматривают его как способ мысленного воспроизведения сущности реального объекта, всегда име­ет место не умозрение, оторванное от практики, от реальной действи­тельности, а теоретическая обработка эмпирических фактов, установление новых реальных связей, корректировка умозрительных представлений о связях объекта в соответствии с логикой самого объекта. На этом пути сложного взаимодействия между процессами «восхождения» и «нисхождения» может возникнуть также потребность включить в состав прежних категорий какую-то новую категорию, обосновать такую необходимость и соответствующие связи, обратив­шись к практике познания.

Может сложиться впечатление, что процесс «нисхождения» нару­шает «восхождение», что имеет место регресс, шаг назад. Однако периодические «прорывы» цепи теоретического дедуцирования неиз-

бежны и полезны для восхождения, имеющего целью максимально полное мысленное воспроизведение существенных, закономерных свя­зей конкретного объекта.

Важными средствами установления, выявления реальных связей являются анализ и синтез. Они не являются исключающими друг друга ни на стадии движения познания от чувственно-конкретного к абст­рактному, ни на стадии «восхождения». На первой стадии исследования «анализ есть преимущественно изоляция сторон, а синтез — преиму­щественно сходство, одинаковость, внешняя связь изолированных сто­рон. В восхождении от абстрактного к конкретному имеет место в большей мере единство синтеза и анализа, различие представлено через единство, а единство есть внутренняя связь различного, т. е. синтез осуществляется через анализ, а анализ через синтез. Следовательно, так или иначе, мышление человека и на первой, и на второй стадии осуществляется в единстве противоположностей — анализа и синтеза. Кроме того, и сами стадии существуют как противоположности по отношению друг к другу: на первой преобладает анализ, притом пре­имущественно как фиксирование различие внешне сходных сторон, а на второй — синтез, внутренне единый со своей противоположностью, анализом». Вазюлин В. А. далее отмечает: восхождение от абстрактного к конкретному представляет собой главную стадию в отображении ограниченного целого, ибо именно на этой стадии первостепенной задачей становится раскрытие внутренних связей, внутреннего един­ства сторон органического целого, иначе говоря, совокупности законов и закономерностей, сущности органического целого.

«Восхождение» означает систематическое, поступательное развер­тывание (отображение) связей от простых к сложным и соответственно переход от менее сложных категорий к более сложным. Вследствие диалектики «простого» и «сложного» каждая из категорий характеризу­ется большей конкретностью по сравнению с той, которая ей предше­ствует, и меньшей — по сравнению с последующей. Причем предшествующая не только включается (в той или иной форме) в содержание более конкретной, но и может использоваться в качестве средства раскрытия содержания новой категории. В одной познаватель­ной ситуации та или иная категория есть предмет и цель исследования, в другой ситуации — средство исследования других категорий. В обоих случаях выявляются разнообразные связи категорий, и в итоге они получают свое максимально полное определение, полную конкрет­ность. Являясь ступенькой к мысленно-конкретному, средством дости­жения конкретного, каждая категория при наиболее полном своем самовыражении становится в известном смысле «конкретным». Проис-

ходит не только переход «абстрактного» в «конкретное», но и «конкрет­ного» в «абстрактное». В этом также находит свое выражение поступа­тельного процесса «восхождения».

При «восхождении» первостепенными для раскрытия сущности становятся связи субординации (что, естественно, нисколько не ума­ляет связей координации). Отношение «господствующее—подчинен­ное» становится ведущим для исследования. Принцип «восхождения» нацеливает мысль на рассмотрение сначала определяющей стороны, а затем стороны определяемой. Так, легко понять норму прибыли, если известны законы прибавочной стоимости. В обратном порядке невоз­можно понять ни того, ни другого. Стремление учитывать этого рода зависимость категорий друг от друга (т. е. отношение «господствую­щее—подчиненное») усложняет картину поступательного процесса «восхождения», генетически более простая категория (например, в политэкономии — земельная рента) может оказаться при структурно-логическом исследовании стоящей после генетически более сложной.

Важнейшими моментами в исследовании существенных связей объекта выступают антиномические противоречия познания и раскры­тие связей между противоположными сторонами, разрешение проти­воречий.

Нацеленность на обнаружение противоре­чий тотальной сущности предмета. Эта нацелен­ность придает импульс процессу исследования и ведет к выявлению основных закономерностей предмета.

Одной из характерных черт экономической «клеточки» капитализма была ее внутренняя противоречивость. В «Капитале» К. Маркса проти­воречия товара были развернуты до противоречия всего объекта иссле­дования, до выявления главного закона функционирования капитализма. Само «начало» здесь служит своеобразным ориентиром, ведущим исследование от одного противоречия к другому, притом таким именно образом, что углубляется первоначальное (на уровне живого созерцания) знание об основном противоречии объекта; иссле­дование противоречий вширь сочетается с движением вглубь и идет от сущности первого порядка к сущности второго порядка — вплоть до теоретического воспроизведения основной сущности, основного зако­на объекта. Такая нацеленность познания на противоречия, на раздво­ение единого на противоположные стороны и выявление связей между ними, на разрешение противоречий составляет одно из важнейших нормативных требований «восхождения» как принципа или метода исследования.

Движущей антиномией политэкономического анализа являются

следующие положения: 1) «товар сводится к стоимости» и 2) «товар не сводится к стоимости». Ее разрешение предполагает изучение форм стоимости и реального обмена товаров. В таком анализе деньги пред­стают как та естественная форма, в которой само движение рынка находит средство разрешения противоречия простой формы стоимости, прямого обмена одного товара на другой товар.

Разрешение одного противоречия означает появление другого, воз­никает противоречие между товаром и деньгами. При этом прежнее противоречие стоимости не устранилось, а приняло новую форму. Встает задача выявления условий, связанных с порождением прибавоч­ной стоимости. Образуется новая антиномия. Она разрешается посред­ством поиска особого товара, с одной стороны, не нарушающего закона стоимости, а с другой — ему противоречащего, делающего возможным и необходимым прибавочную стоимость. Этим товаром оказалась ра­бочая сила.

Итак, мы видим, что ориентация научного исследования на поиск реальных противоречий предмета, выражающаяся зачастую в форму­лировании противоречий-антиномий самой теории, является движу­щей силой развития теории и способом выявления внутренней сущности объекта, закономерностей и тенденций его развития. В содержании принципа восхождения от абстрактного к конкретному оказывается включенным весь категориальный аппарат диалектики, все его законы (перехода количества в качество, отрицания отрицания и др.); они обслуживают его, обеспечивая выполнение главной его задачи: мысленного, теоретического воспроизведения сущности исследуемого объекта.

Встает вопрос: везде ли в науке применим принцип восхожденич от абстрактного к конкретному?

Некоторые полагают, что данный принцип всеобщ в том смысле, что он применим во всех науках. Встречаются попытки показать, например, что принцип восхождения от абстрактного к конкретному применял Дж. К. Максвелл при создании теории электромагнитного поля. Аналогичные утверждения делаются относительно теории есте­ственного отбора Ч. Дарвина, теории относительности А. Эйнштейна и многих других теорий частных наук. Создается впечатление, что всякий синтез научных данных, осуществляемый на базе предваритель­но проведенного анализа, уже и есть метод восхождения от абстракт­ного к конкретному.

Прежде всего не следует смешивать то, что всегда делалось под напором самого научного материала и естественного движения позна­ния от явления кусущности, от живого созерцания к абстракциям, затем

к их единству без должного осознания того, что в ходе этого процесса реализуется диалектический принцип, принцип воспроизведения структуры и развития объекта,— с ясно сознаваемым методологическим принципом как составным элементом диалектической логики. Здесь примерно такое же различие, как и между материалистической диалек­тикой и диалектикой стихийной. Во-вторых, нужно убедиться, дейст­вительно ли в рассматриваемых теориях была установка на поиск «начала» и «клеточки» теории и какие антиномии-противоречия в их логической последовательности от «клеточки» до «результата» при этом разрешались. Нисколько не преуменьшая подвига в науке, совершен­ного Дж. К. Максвеллом, Ч. Дарвином, А. Эйнштейном и другими выдающимися учеными, мы все-таки должны быть объективными и признать, что принцип восхождения именно как методологический принцип в этих теориях не применялся, хотя, конечно, какие-то черты в них и проявились.

Рефераты:  Договор на централизованный завоз (вывоз) грузов автомобильным транспортом в аэропорт - ГЛАВБУХ-ИНФО

С другой стороны, можно быть хорошо знакомым с содержанием и назначением данного принципа, пытаться реализовать его, но не получить желаемых результатов. В сложном положении, например, оказался известный специалист по правовой науке Д. А. Керимов, поставивший такую задачу в книге «Философские основания полити­ко-правовых исследований». Его доводы в пользу теоретизации этой науки, как и критика им эмпиризма, являются достаточно убедитель­ными. Д. А. Керимов ставит вопрос о нахождении «клеточки». Он пишет, что в юридической науке попытки выдвинуть в качестве «кле­точки» правовую норму или правоотношение «не увенчались успехом по той простой причине, что сами эти «клеточки» имеют своим началом факторы, далеко уходящие вглубь социально-экономической жизни общества. Думается, что таким исходным началом в системе юридиче­ской науки являются не общественные отношения вообще, а те из них, которые с закономерной необходимостью нуждаются в правовом регу­лировании. Найти же общий объективный критерий этой необходимо­сти в правовом регулировании общественных отношений — актуальнейшая задача юридической науки, требующая для своего раз­решения коллективных усилий всех ее представителей» (Керимов Д. А. Философские основания политико-правовых исследований. М., 1986. С. 118—119). Д. А. Керимов считает, что «центральным пунктом про­никновения от политико-правовых феноменов к их сущности и вос­хождения от сущности политико-правовых феноменов к их конкретным проявлениям являются определения политики и права» (Там же. С. 125). Д. А. Керимову так и не удалось вьщелить «клеточку» данной науки, как и системы противоречий, разрешение которых вело

бы к последовательному логическому воспроизведению сущности пред­мета и выявлению главных законов его функционирования и развития.

B.C. Готт и И.С. Нарский указывают на правомерность двух тенденций в трактовке восхождения от абстрактного к конкретному. Одна из них состоит в отождествлении его с формально-логической дедукцией, другая — в подмене его всяким описанием движения объ­екта, его познания от прошлого через настоящее к будущему или от простого к сложному. Восхождение отмечают они, означает исследо­вание движения уже «ухваченной» сущности данного объекта, а значит, объективного развития данной сущности с учетом вытекающих из нее и изменяющихся на основе ее развития явлений. Это движение от менее развитой сущности к более развитой. Такое теоретическое движение в наиболее полной доступной исследователю форме соответствует исто­рическому пути развития основных движущих противоречий данного объекта, а значит, воплощает единство логического и исторического при учете, однако, того, что отношения в зрелом объекте перестраива­ются и несколько отличаются от порядка связей в ходе его развития, а тем более становления. Возможность применения метода восхождения зависит, таким образом, от характера самой науки (есть ведь и чисто описательные научные дисциплины, и такие, специфический объект которых в принципе лишен саморазвития или «нижней» границы существования) и от достигнутого ныне общего уровня развития данной науки (фитопалеонтология или петрография, например, уровня, необ­ходимого для восхождения, не достигли) (Принцип восхождения от абстрактного к конкретному и его методологическая роль // Философ­ские науки. 1986. № 2. С. 67, 68).

Метод восхождения от абстрактного к конкретному может иметь разные формы своего применения в зависимости от специфики пред­мета науки и разную полноту своей реализации. В одних случаях он позволяет установить исходную «клеточку» исследования, в других — и «клеточку», и «начало». Но и это немало для научных исследований, объект которых не имеет в своем генезисе этапа становления.

§

В научном познании субъект преследует цель проникнуть в сущ­ность тех или иных систем, в существенные связи, отношения, в законы, обусловливающие существование и изменения систем. Встают задачи по раскрытию состава элементов и структуры объекта, его функций и развития. Сложность этих задач усиливается благодаря

наличию истории познания соответствующего объекта, накоплению и уточнению фактов, их интерпретаций, гипотетических построений, имевших место в прошлом. Познавательные ситуации, когда объект оказывается достаточно простым и эффективно исследуется вне разви­тия и без учета истории его познания, столь редки, что считаются уже достоянием первых этапов развития знания, не представляющими лицо современной науки.

Проблема логического и исторического (так и будем называть проблему соотношения логического и исторического) является общей для всех наук — естественных, общественных, гуманитарных, техниче­ских, медицинских и сельскохозяйственных, где предмет научного познания выступает как развивающая целостность. Исследователь здесь — и это уже отмечалось выше, в главе о принципе историзма — неизбежно сталкивается с проблемой, как надо подойти к изучению предмета, с чего начинать воспроизведение его истории в мышлении (мы это иллюстрировали на примере государства): чтобы вскрыть сущность предмета, необходимо воспроизвести реальный исторический процесс его развития, но последнее возможно только в том случае, если нам известна сущность предмета. Разрыв этого порочного круга дости­гается в науке (вернее, может быть достигнут, ибо рассматриваемые принципы есть лишь рекомендации, реальная эффективность которых зависит также и от других факторов) путем обращения к более широкой проблеме — проблеме «исторического и логического». От того, как решается эта проблема^ зависят и направление научного поиска, и результаты самого исследования.

Важность данной проблемы признается, однако, далеко не всеми философами и представителями частных наук. В неокантианстве, на­пример, открыто отвергалась логичность исторического процесса: счи­талось, что история не постигает закономерностей общества, но описывает лишь единичные события в их соотнесенности с ценностя­ми. Поэтому логическое (как закономерное) в науках о культуре отсутствует. Проблема исторического и логического фактически устра­нялась и в прагматизме. У. Джемс, например, видел в философии лишь неизменные проблемы и повторение их решений. «История филосо­фии»,— писал он,— является в значительной мере историей своеобраз­ного столкновения человеческих темпераментов» (Джемс В. «Прагматизм». СПб., 1910. С. 11). В антисциентистских концепциях сильны стремления покончить со всяким историческим познанием объекта, непосредственно не связанным с характером и состоянием «современного» субъекта.

Четкую постановку проблемы «исторического и логического»и в

определенном смысле ее наиболее последовательное решение мы на­ходим у Гегеля.

Освещая историю философии, это чрезвычайно сложное духовное образование, он указывает на поверхностность и ошибочность пред­ставления, будто она есть «галерея мнений», перечень произвольных мыслей, лишь зафиксированных в хронологической последовательно­сти. История философии, отмечал он, хотя и «является историей, мы тем не менее в ней не имеем дела с тем, что пришло и исчезло… История философии имеет своим предметом нестареющее, продолжающее свою жизнь» (Гегель. Соч. М; Л., 1932. Т. 9, С. 42). «История философии показывает, что кажущиеся различными философские учения пред­ставляют собой отчасти лишь одну философию на различных ступенях развития, отчасти же особые принципы, каждый из которых лежит в основании одной какой-либо системы, суть лишь ответвления одного и того же целого. Последнее по времени философское учение есть результат всех предшествующих философских учений и должно поэто­му содержать в себе принципы всех их; поэтому, если только оно представляет собою философское учение, оно есть самое развитое, самое богатое и самое конкретное» (Гегель. Соч. М.; Л., 1929. Т. 1. С. 31). Новейшая философия есть результат всех предшествующих прин­ципов, ни одна система философии не отброшена. Опровергается, с точки зрения Гегеля, не принцип данной философии, а лишь предпо­ложение, что данный принцип есть окончательное абсолютное опре­деление.

Стержнем историко-философского развития, по Гегелю, является логическое как процесс восхождения от абстрактного к конкретному. Логическое по своей сути есть логика Абсолютного духа, его самораз­вития. Абсолютный дух приходит к самопознанию последовательно, через конкретно-исторические системы философии. «Последователь­ность систем философии в истории,— указывал Гегель,— та же самая, что и последовательность в выведении логических определений идеи… Если мы освободим основные понятия, выступавшие в истории фило­софских систем, от всего того, что относится к их внешней форме, к их применению к частным случаям и т. п., если возьмем их в чистом виде, то мы получим различные ступени определения самой идеи в ее логическом понятии. Если, наоборот, мы возьмем логическое поступа­тельное движение само по себе, мы найдем в ней поступательное движение исторических явлений в их главных моментах; нужно только, конечно, уметь распознавать эти чистые понятия в содержании исто­рической формы. Можно было бы думать, что порядок философии в ступенях идеи отличен от того порядка, в котором эти понятия про-

изошли во времени. Однако, в общем и целом, этот порядок одинаков» (Гегель. Соч. М.; Л., 1932. Т. 9. С. 34). Тезис о совпадении исторического и логического не был для Гегеля препятствием для отступлений от логического. Если в логическом первой категорией у него значилась категория бытия, то началом античной философии он брал не систему элеатов, где она была впервые сформулирована, а ионийскую филосо­фию (согласно самой истории). Имея в виду подобные отступления, Гегель писал: «Хотя ход развития философии в истории должен соот­ветствовать ходу развития логической философии, в последней все же будут места, которые отпадают в историческом развитии» (Гегель. Соч. М.; Л., 1932. Т. 9. С. 266).

Тем не менее у Гегеля проявился схематизм. Историческое у него нередко подгонялось под логическую схему, конкретно-исторические философские системы не получали всесторонней оценки. Так, он был несправедлив в отношении материалистических систем, недооценивал их позитивный вклад в философию.

Первичным, определяющим развитие философии (как и объекта научного познания вообще) оказывалось логическое, а производствен­ным от него и подчиненным — историческое. Примат логического был связан с идеалистическим миропониманием Гегеля.

Абсолютная идея, по Гегелю, лежит в фундаменте не только при­роды, но и общества, всей духовной культуры. Собственно развитие есть развертывание заложенных в Идее определений: в своем развитии понятие «… остается у самого себя и… через него ничего не полагается нового по содержанию, а лишь происходит изменение формы» (Гегель. Соч. М.; Л., 1929. Т. 1. С. 266).

Логическое есть подлинное содержание, историческое — его фор­ма, определяемая содержанием. Таким образом, идеалистическое ре­шение вопроса о соотношении природы и духа было трансформировано в сфере общей методологии в виде первичности логического по отно­шению к историческому.

У Гегеля есть много положений, касающихся соотношения исто­рического и логического и вошедших в арсенал научной философии: среди них положение о неразрывности логического и исторического, о совпадении «результата» и «начала» научного исследования и т. п.

Остановимся на соотношении исторического и логического, на многоаспектности этого соотношения.

Для сторонников диалектики в ее подлинно научной форме нет какого-то одного, единственного решения проблемы соотношения исторического и логического, поскольку и понятие «историческое», и понятие «логическое» могут означать как материальные, так и духовные

феномены, и поскольку данная проблема оказывалась связанной с разными познавательными задачами. Важно во всех случаях строго прослеживать материалистическую ориентацию процесса познания.

Проблема «исторического и логического»имеет комплексный ха­рактер, распадается на несколько проблем или аспектов, сторон.

Одни философы выделяют в ней четыре составляющие: 1) соотно­шение логической последовательности в построении теории изучаемого развивающегося объекта и этапов его истории; 2) соотношение логи­ческого построения теории объекта и исторических приемов его иссле­дования; 3) соотношение логического метода построения теории объекта с историей учений об этом объекте и имевших в прошлом место попыток создания такой подлинно научной теории; 4) соотношение способа исследования и способа изложения материала.

С точки зрения других ученых, данная проблема имеет три аспекта. Аспект I — соотношение между историческим и логическим как соот­ношение между объективной реальностью и ее отражением в сознании человека. Аспект II — соотношение исторического и логического в самой объективной действительности. Здесь, в свою очередь, два угла зрения: а) логическое понимается как объективная логика развития объекта; «логическое» идентично закономерному, сущности объекта, а «историческое» — объективной истории, конкретной форме объектив­ной закономерности развития, б) логическое понимается как результат объективного развития, как структура «ставшего», существующего в данное время объекта, а историческое — как сам генезис, само развитие объекта. Аспект III — соотношение исторического и логического в процессе познания. Здесь возможны, по крайней мере, три плоскости анализа: а) соотношение исторического и логического как соотношение между эмпирическим и теоретическим уровнями исследования в соб­ственно историческом познании; б) соотношение исторического и логического как соотношение между познанием генезиса объекта и познанием структуры функционирующего объекта на современном этапе его развития; в) соотношение исторического и логического как соотношение между познанием данной структуры объекта в истории науки и на современном уровне.

Сопоставление данных точек зрения показывает почти полную совпадаемость позиций философов по поводу многогранности пробле­мы «исторического и логического» и ее составных частей.

Мы же выделим сейчас несколько главных моментов этого реше­ния. Прежде всего обращает на себя внимание специфичность понятий «историческое» и «логическое» в зависимости от характера проблемы (ее «аспекта», «среза», «угла зрения»). Так, логическое выступает и как

объективная закономерность развития объекта, и как отражение логики объекта субъектом познания в теории истории, и как теоретическое и эмпирическое, взятое в соотнесении с объективной реальностью, и как теоретическое воспроизведение структуры современного состояния объекта.

Соотношение логического и исторического в разных аспектах также не одинаково: оно либо имеет свои акценты, либо в одном аспекте оказывается по существу иным, чем в другом. Так, если брать истори­ческое и логическое как соотношение между объективной реальностью и ее отражением в сознании человека, то оно будет полностью опре­деляться материалистическим решением основного вопроса филосо­фии; иначе говоря, здесь должна раскрываться материалистическая мировоззренческая ориентация в противоположность идеализму, на­пример, объективному идеализму Гегеля. Если взять историческое и логическое как объективную конкретную историю и объективную закономерность, то их соотношение будет подчинено диалектике об­щего и отдельного, сущности и форм ее проявления.

Выделенные ранее стороны, аспекты проблемы соотношения ис­торического и логического тесно связаны друг с другом. Аспект, обоз­наченный как соотношение между эмпирическим и теоретическим уровнями исследования, в собственно историческом познании предпо­лагает для своего научного решения рассмотрение проблемы в плоско­сти объективной реальности (общая закономерность и ее конкретные формы). В то же время «уровневый» аспект проблемы выступает пред­посылкой для выяснения соотношения между познанием в истории науки и на данном этапе ее развития. Все многообразие сторон про­блемы объединяется в одно целое основополагающим, центральным аспектом, именно тем, который непосредственно связан с основным вопросом философии.

Какой бы аспект (или составная часть) общей проблемы соотно­шения исторического и логического не рассматривался, недооценка какой-либо одной из сторон этого соотношения недопустима. Весьма распространена, например, недооценка исторического при его сопо­ставлении с логически-материальным. Например, сколь бы ни была важна общая логика капиталистического развития, она не только не исключает, а, наоборот, предполагает анализ истории отдельных бур­жуазных стран, их экономики, политических движений и т. п.

Рассматривая вопрос о соотношении исторического и логического в общественном развитии, M. H. Грецкий отмечает некорректность представления, будто логическое как общий, или «магистральный» ход истории проявляется в многообразном, конкретно-историческом. Та-

кое представление, отмечает он, влечет за собой чрезмерное сближение с гегелевской концепцией, согласно которой логическое начало «эзо­терически» скрыто внутри реальной истории и является ее подлинной движущей силой, проявляющейся в виде многообразных конкретных форм и действий. Такое представление, даже переосмысленное мате­риалистически (вместо «разума» — объективная закономерность), озна­чало бы, как он отмечает, в лучшем случае вместо теологического фаталистическое понимание истории. Историческое первично потому, что единообразное логическое складывается из многообразного исто­рического, ибо логическое представляет собой результат, а точнее — цепочку результатов человеческой деятельности.

В этих суждениях содержится важное общее решение проблемы «историческое и логическое» в соответствующем аспекте. Одно лишь уточнение: нецелесообразно при этом применять термин «первичное». Когда указывается на «первичность» (как, к примеру, в случае с воп­росом о соотношении духа и природы), то подразумевается существо­вание одного из двух явлений до и независимо от второго и производность второго от первого. Между тем в нашем случае ни логическое не существует до исторического, ни историческое до логи­ческого. Они даны одновременно, в неразрывном своем единстве. Иное дело — отношение соподчиненное™ в рамках одновременной данно­сти: историческое является определяющим в отношении логического в одном (отмеченном M. H. Грецким) плане, но в другом, наоборот, логическое (как более глубокая сущность) является ведущим по отно­шению к историческому. Так что не следует смешивать субординаци­онные отношения с отношениями порождающего характера.

Разграничение исторического и логического в данном аспекте не должно вести ни к абсолютизации логического, ни к преувеличению значимости исторического, к выводу, будто историческое, а не логи­ческое первопланово и в научном познании общественного развития. Разграничение логического и исторического, как верно подчеркивает M. H. Грецкий, лишь первый, «рассудочный» момент. В целом же история может быть понята лишь как диалектическое единство исто­рического и логического.

Важное значение в научном познании имеет та грань проблемы исторического и логического, которая выражена в соотношении теории объекта на данной стадии его развития («логического») и фактической истории этого объекта («исторического» как самодвижения самого объекта). Историческое здесь способно задать общее направление в развертывании логического, так как зрелый объект есть результат исторического развития и содержит в себе в «снятом» виде это истори-

ческое. Основные этапы (или звенья) исторического становятся пред­посылкой для создания категориального каркаса теории объекта, раз­вертывающей свое содержание от простого к сложному, от абстрактного к мысленно-конкретному.

На примере теоретического анализа экономической системы капи­тализма К. Маркс показал, что историческое не должно быть все же доминирующим при постижении сущности ставшей системы. Он пи­сал, что недопустимым и ошибочным было бы брать экономические категории в той последовательности, в которой они исторически играли решающую роль. Наоборот, их последовательность определяется тем отношением, в котором они стоят друг к другу в современном буржу­азном обществе, причем это отношение прямо противоположно тому, которое представляется естественным или соответствующим последо­вательности исторического развития. К примеру, земельная рента (ана­логично обстоит дело с категориями «деньги», «торговый капитал» и т. п.). В средневековье господствовала феодальная земельная рента; она исторически предшествовала капиталу, затем трансформировалась в буржуазную земельную ренту. Но на основании этой исторической последовательности К. Маркс считал невозможным строить последо­вательность логическую таким образом, чтобы категория «земельная рента» рассматривалась ранее категории «капитал». При структурно-ло­гическом анализе зрелого объекта последовательность изучения данных сторон, по существу, иная — от капитала к земельной ренте, ибо только через понимание этого господствующего в буржуазном обществе отно­шения (капитала) возможно понять сущность капиталистической зе­мельной ренты. В этой последней феодальная земельная рента сохранена лишь в «снятом» виде. Итак, если в «историческом» иссле­довании (т. е. при историческом описании или теории истории объекта) сначала идет рента, то в «логическом» — капитал. В приведенном выше положении К. Маркса подчеркнута ведущая роль логического по от­ношению к историческому при исследовании структуры уже ставшего, функционирующего в данное время объекта.

Рассматривая проблему исторического и логического в данном аспекте, И. С.» Нарский обращает внимание на два принципа, которыми следует руководствоваться в научном исследовании объекта: принцип проспективности и принцип познавательной ретроспекции. Согласно первому принципу, теперешнее (развитое) состояние объекта невоз­можно хорошо изучить и понять без изучения его исторического становления (это и есть, иначе говоря, принцип историзма). Согласно же принципу ретроспекции (принципу возвратного анализа), к про-

Рефераты:  реферат Периодическая система Д.И. Менделеева: современное толкование

шлым состояниям нужно подходить со знанием зрелых состояний объекта.

Конечно, при таком подходе имеется опасность модернизации прошлого, в частности, опасность оценить низшее состояние (зароды­шевую структуру) как только подготавливающее высшую ступень, только с ней связанное или отыскать «прообраз», вовсе не являющийся таковым. Но если иметь в виду эту опасность и нейтрализовать такую возможность другими установками (прежде всего, принципом проспек-тивности), то принцип познавательной ретроспекции становится од­ним из эвристических принципов научного исследования.

При поверхностном понимании, отмечает И. С. Нарский, принцип ретроспекции кажется полной противоположностью принципу про-спективного отражения исторической последовательности в логиче­ских связях. На деле именно он помогает более точному познанию действительности и выявлению глубинных процессов, которые пред­ставляются лишенными строгой линейной упорядочности, конгломе­ратом сосуществований, а на деле составляют вполне строгую последовательность и субординацию, простирающуюся из прошлого через настоящее и будущее.

И. С. Нарский ставит далее вопрос о том, какими же соображениями регулируется переход от «прямого» хода исследования к «обратному». Они вытекают, пишет он, из той последовательности в анализе сторон объекта на высшей стадии его существования, которая в свою очередь диктуется объективными отношениями и связями этих сторон. «Данная последовательность не совпадает с исторической и организуется под воздействием исходных для высшей стадии объекта процессов, т. е. иначе, чем историческая. Такими процессами будут те, которые посто­янно и расширенно воспроизводят условия своего существования, а вместе с ними, пронизывая всю «ткань» объекта как наиболее общее и в то же время относительно простое для него состояние, вызывают к жизни и все другие, свойственные этому объекту и существенные для него процессы и явления. Исходные доминирующие процессы, возни­кая на основе предшествующих им и более низших форм, подчиняют затем их себе, превращают эти формы в свои органы и определяют новое их содержание. Отсюда — перестройка связей в объекте и замена при его познании исторического порядка категорий теоретически структурным… Но вызываемая сказанным перестройка в субординации изучаемых явлений не абсолютна, она не затрагивает связей внутри относительно самостоятельных фрагментов общего исследования и отнюдь не перечеркивает исторически возникших связей и последова­тельностей».

Если подвести теперь общий итог рассмотрения проблемы соотно­шения логического и исторического в данном аспекте, то можно сказать, что теоретико-структурное (логическое) неразрывно связано с историческим, подчиняется его главным этапам, но в то же время всецело подчинено задаче исследований связей и отношений уже развившейся материальной системы, в «снятом» («исправленном») виде_ содержащей историю своего формирования.

Более подробно существо логического способа исследования орга­нической целостности (как способа восхождения от абстрактного к конкретному) уже освещено нами в предыдущем разделе нашей работы.

Коснемся еще одной стороны проблемы исторического и логиче­ского — соотношения двух способов критики.

Существо исторического способа критики заключается в критиче­ском анализе предшествующих концепций путем сопоставления их с тем состоянием развивающегося объекта, которое они призваны отра­зить. Иначе говоря, здесь историческое отражение объекта (описатель­ное или теоретическое), взятое в естественной последовательности учений, рассматривается в их соотнесенности с соответствующими этапами или состояниями развивающегося объекта. На этом пути выявляется не только конкретно-историческое значение анализируе­мых концепций, степень их достоверности по отношению к прошлому объекта, те или иные стороны, структуры, отношения объекта, выра­жаемые в категориях, их координационных и субординационных свя­зях, что оказывает помощь в исследовании объекта на более высоком этапе его развития, в момент применения теоретико-структурного способа его исследования. «Историческое» здесь служит «логическому», оставаясь при том историческим.

Исторический способ критики позволял выявить преемственность современной концепции объекта с предшествующими учениями, асси­милировать все ценные достижения прошлого и тем самым утвердить новое понимание как закономерный результат научного развития.

Исторический способ критики, однако, ограничен в своих возмож­ностях. Одна из трудностей, возникающих при его применении,— отсутствие в момент критики прошлых учений некоторых из тех состо­яний объекта, на которое они в свое время были спроецированы, и реконструкция этих состояний по оставшимся «следам» или по более развитым формам, где они, возможно, предстают в уже существенно измененном виде.

Но ведь исторический способ критики — не самоцель, а одно из средств научного исследования «современного» состояния объекта. Поэтому при теоретико-структурном освоении уже ставшего объекта

исторический способ дополняется логическим способом критики. Его сущность — в анализе прошлых концепций под углом зрения более позднего, современного состояния объекта и под углом зрения отно­шения к теоретико-структурному его отражению в результирующей концепции.

Таким образом, и при рассмотрении «исторического» и «логическо­го» как способов критики ученые не должны отрывать друг от друга историческое и логическое, а тем более противопоставлять их друг другу, но должны брать их во взаимосвязи, в единстве; при теоретико-структурном отражении современного состояния объекта ведущим звеном в этом единстве должно выступать логическое.

Итак, мы видим, что историческое и логическое не являются альтернативами при их применении в научном исследовании. И то, и другое подчиняется задаче всестороннего и наиболее глубокого позна­ния объекта. В то же время единство исторического и логического конкретно и зависит от задач, целей научного исследования: в одних случаях историческое выдвигается на первый план, используя для своих целей логическое, как, например, при историческом описании или теоретической истории; в других случаях, наоборот, логическое высту­пает ведущим началом во взаимоотношениях с историческим. Во всех случаях их соотношение базируется на материалистическом решении вопроса об отношении мышления к материальному бытию и подчинено требованию достижения адекватного и наиболее полного познания развивающегося объекта.

Приложение

§

Уже давно была подмечена связь между степенью развития философии и даже ее существованием и степенью развития политической свободы в обществе. Об этом писали и в античную эпоху, и во времена феодалистского абсолютизма и в последние столетия. Известный немецкий философ Ф. Гегель подчеркивал, что вследствие «общей связи политической свободы со свободой мысли философия выступает в истории лишь там и постольку, где и поскольку образуется свободный государственный строй… Филосо­фия поэтому начинается лишь в греческом мире» (Соч. Т. 9. М., 1932. С. 89). Верность подобных зависимостей в нашем столетии в известном отноше­нии подтверждена расцветом философской мысли Российского Зарубежья (Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, П. А. Сорокин и др.), волею судеб оказавшейся после революции практически независимой ни от большевистской прес-синговой цензуры, ни от политических установок стран, где они вынуждены были пребывать.

Наряду с этим XX век принес человечеству многочисленный тотали­таризм, из которого наиболее жестокими были диктаторский режим Б. Муссолини в Италии (1922—1943), гитлеровский фашизм Германии 30-х — начала 40 гг. и сталинистская диктатура 30-х — начала 50-х годов в СССР.

Из пяти характерных признаков, выделенных в тоталитаризме Реймо-ном Ароном, обратим внимание на тот, который в наибольшей степени включает в свой зловещий оборот и ученых, и философов: «В связи с тем,— указывает он,— что любая деятельность стала государственной и подчи­ненной идеологии, любое прегрешение в профессиональной сфере сразу же превращается в прегрешение идеологическое. Результат — политизация, идеологизация всех возможных прегрешений отдельного человека и, как заключительный аккорд — террор, одновременно политический и идеоло­гический» («Демократия и тоталитаризм». М., 1993. С. 231). С этим при­знаком тесно связан первый — возникновение тоталитаризма в режиме, представляющем какой-то одной партии монопольное право на политиче­скую деятельность. В тоталитаризме все его признаки взаимосвязаны. «Определяя тоталитаризм,— пишет Р. Арон,— можно, разумеется, считать главным исключительное положение партии, или огосударствление хозяй­ственной деятельности, или идеологический террор. Но само явление получает законченный вид только тогда, когда все эти черты объединены и полностью выражены» (там же). Тоталитаризму свойственно создание организаций в сфере культуры, образования, производства и т. п.), являю­щихся проводником идей политической партии в ряды «беспартийных»;

для него характерно измышление мифа о «врагах народа», «врагах нации» и т. п.

Остановимся на некоторых явлениях тоталитаризма в СССР. Он открыто проявил себя в сфере духовной культуры уже в конце 20-х годов (а не в 1936—1938 гг., как это было принято считать после 1956 г.). В области духовной культуры тоталитаризм заявил о себе особенно широко и неприк­рыто в самом начале 30-х годов.

Предварительно надо все-таки сказать, что после революции 1917 г. В. И. Ленин и тогдашнее ядро партии, пошедшее на далеко не демократи­ческий акт высылки из России большой группы философов (1922 г.), в целом относились к науке и научным кадрам, особенно естествоиспытате­лям, бережливо. В. И. Ленин неоднократно указывал на необходимость «привлечь всех до последнего (ибо их у нас невероятно мало) буржуазных, т. е. воспитавшихся в буржуазной обстановке и усвоивших плоды бур­жуазной культуры, специалистов…» (Т. 40. С. 143). Отстаивая эту поли­тику, он подчеркивал: «Если все наши руководящие учреждения, т. е. и Компартия, и Соввласть, и профсоюзы, не достигнут того, чтобы мы как зеницу ока берегли всякого спеца, работающего добросовестно, со знанием своего дела и с любовью к нему, хотя бы и совершенно чуждому коммунизму идейно, то ни о каких серьезных успехах в деле социалистического строи­тельства не может быть и речи» (Т. 44 С. 350—351). И, действительно, до конца 20-х годов союз философов-марксистов с естествоиспытателями довольно успешно осуществлялся на практике.

В декабре 1929 года Сталин выступил с речью «К вопросам аграрной политики в СССР» на конференции аграрников-марксистов, в которой подверг разносной критике как «антимарксистские» и отстающие от кол­хозной «антикулацкой лавины» многие теории, в том числе, бухаринскую теорию равновесия, а также тех практиков, головы которых «засорены» этими и другими «буржуазными» теориями; ставилась задача срочно при­вести в соответствие теорию (как отстающую от практики) с самой прак­тикой. Эта установка Сталина была немедленно перенесена на другие науки, в том числе на философию, где был обнаружен правый политический уклон («механицисты») и левый политический уклон («меньшевиствующие идеалисты»). Как и экономистам, философам этих «направлений» ставилось в вину «отставание от практики», а также «вредительство» в строительстве социализма. Да и все научные кадры после речи Сталина стали делиться по политическому признаку — на «друзей», «врагов» и «нейтральных». Сам Сталин многократно говорил об этом, но с большей откровенностью и с попыткой аргументировать как-то свою точку зрения он выступил позднее, на XVIII съезде партии в 1939 году (см. об этом: Сталин «Вопросы ленинизма», 1952 г. стр. 646—648). Согласно этой «теории» «друзья» связы­вались с малоквалифицированной частью, а «враги» — с высококвалифи­цированной частью интеллигенции («специалистов»), т. е. фактически была направлена против ведущих ученых. С такой «теорией» тесно была связана

реальная практика. Не без ведома Сталина один из его верных содеятелей Каганович выступил в середине 1930 г. на очередном съезде партии и провозгласил положение, звучавшее как инструкция всему партийному аппарату: лучшие элементы из специалистов перевоспитать, привлечь на свою сторону, выгнать негодных и вредных, расстрелять, выслать на Соловки тех, кто занимается вредительством и срывает наше социалисти­ческое строительство, поставить взамен их наши пролетарские кадры. Итак, уже к 1930 году политическая стратегия сталинизма по отношению к научной интеллигенции (в том числе философам) и определение мер к «врагам» и «политически нейтральным» была достаточно недвусмысленно сформулирована и обнародована.

Начался поиск вредителей, результаты этого поиска заполонили газеты, журналы.

Вот, к примеру, статья Э. Кольмана в журнале ЦК партии «Вредитель­ство в науке». (Несколько слов о самом Эрнесте Кольмане. Родился он в 1892 г. в Праге, там же получил математическое образование. Бывший военнопленный. В 20-х годах — сначала партработник в Сибири, затем в Москве с 1929 г. до марта 1931 г. работал в Агитпропе ЦК, поставлен ЦК во главе самого крупного центра в СССР по разработке философско-ме-тодологических проблем науки — Ассоциации институтов естествознания Коммунистической академии, заменив после снятия с этого поста О. Ю. Шмидта за «ошибочное руководство». Одновременно стал главным редак­тором журнала «Естествознание и марксизм». В 1936—1938 гг. заведовал отделом науки Московского горкома ВКП(б). Справедливости ради надо отметить, что в конце 40-х годов Э. Кольман сам подвергся репрессиям. Позже выехал в Швецию, В своих мемуарах конца 70-х годов выступил с «покаянием»по поводу своей бывшей идеологической позиции).

В начале 30-х годов Кольман провозгласил положение о том, что «философия, естественные и математические науки так же партийны, как и науки экономические или исторические», и был рупором проведения этого положения в жизнь. Он заявлял о «прогрессирующем» загнивании науки на Западе, о «ее неспособности разрешить ту или иную конкретную проблему». В упомянутой статье («Вредительство в науке») он писал, в частности, что «подмена большевистской политики в науке, подмена борьбы за партийность науки либерализмом тем более преступна, что носителями теорий являются маститые профессора». Далее следовали «махист Френкель в физике», «виталисты Гурвич и Берг в биологии», «Кольцов в евгенике», «Вернадский в геологии», «Егоров и Богомолов в математике»,— все они, по утверждению Кольмана, «выводят» каждый из своей науки реакционнейшие социальные теории» («Большевик», №2,1931, 31 января, стр. 78). Профессор С. Вавилов, как указывал Кольман, факти­чески неверно и вразрез со взглядами Энгельса противопоставляет Галилея Кеплеру, а философ В. Ф. Асмус зачисляет категорию «вероятность» «или по штату провидения божия, или имманентно творящей человеческой головы».

Главный редактор журнала «Охрана природы» Н. Подъяполъский, после Октября 1917 г., подготавливавший декрет об охране природы, был ошель­мован Э. Кальманом за то, что предлагал объявить Ямскую степь заповед­ной. Примечателен комментарий к словам Н. Подъяпольского: «Первобытностью веет, и уносишься мыслями в доагрикультурное прошлое края». Э. Кольман заключал: «Вот именно, «охрана природы» становится охраной от социализма». И еще он обобщал: ‘Таким образом, сущность всех вредительских теорий одна и та же. Иначе и быть не может — цель у вредителей всех мастей одна: срыв нашего социалистического строитель­ства, реставрация капитализма» (Там же, стр. 75). Какой, оказывается, в СССР был широкий набор вредительств! Чем это не политический «нау­кообразный» донос в соответствующие государственные и партийные ор­ганы?

Одним из приводных ремней от этих органов к массам политически нейтральных ученых оказалась крупная по тем временам организация ВАРНИТСО (Всесоюзная ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому строительству). Вначале эта организация, действительно, способствовала установлению мировоззренческого союза ученых. Ее возглавлял биохимик А. Н. Бах. Но с конца 20-х годов она резко повернула в сторону политизациии ученых и, подобно руководству партии, вместо лозунга «Кто против буржуазии, тот с нами», выдвинула лозунг «Кто не с нами (т. е. кто не со сталинистами — П. А.), тот против нас».

Эта организация имела свой печатный орган «ВАРНИТСО», а во многих вузах и НИИ своих представителей и даже свои «ячейки». Укрепляло ее общественный престиж то, что многие из них выдвигались на руководящие посты, получали не без покровительства высокие научные звания (А. Н. Бах с 1929 г.— академик АН СССР, ботаник Б. А Келлер — академик с 1931 г., он же стал и руководителем Секции научных работников Рабпроса, и т. п.).

Журнал «ВАРНИТСО» оказался заполненным статьями политических сторонников А. Н. Баха. Вот, к примеру, статья биолога А. Немилова (№ 1, 1930). Он подразделил всех ученых — тех, кто «против нас» на 4 группы, у каждой из которых — свои приемы борьбы с социализмом. Он указал, в частности, на то, что подавляющая часть профессоров физико-математи­ческого факультета Ленинградского университета, а также втузов, исполь­зуют «опасный» прием — совершенно не упоминают на своих занятиях о марксизме как методе. А. Немилов заявлял: нам необходимо, прежде всего, «взять под обстрел» исследовательские институты, научные общества «ибо некоторые из них являются миниатюрными Академиями наук в смысле укрывательства и организации чуждых элементов и имеют своих Платоно-вых и Ольденбургов. Необходимо, далее, повести ожесточенную идеоло­гическую борьбу с правой профессурой и показать перед лицом широкой советской общественности, что представляет собой та наука, которую они представляют. Для этого надо будет регулярно ставить на открытых

собраниях с привлечением представителей пролетарской общественности отчетные научные доклады видных представителей правой профессуры и сопровождать их критическими содокладами членов ВАРНИТСО и Секции научных работников…» (стр. 17).

Возьмем еще одну статью того же года — статью профессора В. Коро­вина. Характерен заголовок: «Ученые вредители и задачи ВАРНИТСО». Автор директивен: «Представляется совершенно бесспорным, что полити­ческое и всякое иное перевоспитание вредителей — задача априорно бес­полезная, чтобы не сказать вредная, как питающая различные иллюзии от толстовских и вплоть до донкихотских. Единственный способ обращения с вредителями — не проповедь обращения, но изоляция — и физическая и общественная. Задача ВАРНИТСО здесь — не в заклеймении обнаружен­ного вредительства, … но в предупреждении и сигнализировании вреди­тельств назревающих. Первое для этого условие — максимальная зоркость и неослабная бдительность. Брошенный одним из членов нашей Ассоци­ации… на совещании работников здравоохранения крылатый лозунг: «В деле раскрытия вредительств вызвать на соревнование .ОПТУ отнюдь не является ни красным словцом, ни тем более парадоксом» (ж. «ВАРНИТСО», 1930, N° 9-10, стр. 22-23).

Теперь мы знаем: немало нашлось желающих (из тех, кто причислял себя к ученым) вступить в это «соревнование», которое длилось затем почти четверть века.

Эстафету ВАРНИТСО вскоре подхватил пришедший ему на смену журнал «Фронт науки и техники», главным редактором которого по-преж­нему оставался А. Н. Бах. Со страниц этого журнала в 1931 году прозвучал тезис об обострении классовой борьбы и в науке по мере успехов в строительстве социализма в СССР. Эта установка реализовывалась, в частности, на собраниях студентов, молодых преподавателей и заводской «общественности», обсуждавших и осуждавших политические взгляды и мировоззрение «буржуазных» ученых. Была развернута кампания по пере­избранию профессоров (среди старейших ученых, взгляды которых были осуждены, оказался, например, и известный химик, профессор 1-го МГУ Н.Д. Зелинский). От многих «немарксистов» требовали, чтобы они в течение ближайших дней отказались от своих прежних убеждений и письменно заявили бы о своем переходе на марксистские позиции. Химик профессор Раковский на одном из обсуждений заявил: теперь такой момент, когда нужно выбирать между жизнью и смертью, а всякий, конечно, выберет жизнь.

Для дискредитации «не поддающихся» ученых шли порой на прямой подлог: если тот не говорил явно антимарксистски, но мог иметь какие-то свои политические суждения, то его научно-философские статьи публико­вались так, что автор статей их почти не узнавал, не узнавали и объективно мыслящие читатели, уже знакомые с его работами. Вот один только пример:

философ А. М. Деборин, сам недавно подвергнутый бичеванию за «мень-шевиствующий идеализм» и некогда возмущавшийся тем, как недостойно выискивалась и создавалась его «идеалистическая концепция», решил вдруг (насколько мне известно,— под определенным давлением ЦК партии.— А.П.) выступить против академика В. И. Вернадского — по проблеме вре­мени (политические основания для издевательств вроде имелись: академик был когда-то членом ЦК кадетской партии, после 1918 года часто выезжал за границу). Но как критиковал его А. М. Деборин? — Сравните статьи того и другого, хотя бы цитаты, приводимые А. М. Дебориным из статьи, принадлежащей В. И. Вернадскому. Вот один пример фальсификации: у В. И. Вернадского в статье «Проблема времени в современной науке» говорилось, что значительная и все растущая часть знания «является бесспорной общеобязательной для всех проявлений жизни, для каждого человека». Речь шла, как это видно, только о проявлениях человеческой, разумной жизни. Деборин же дает вроде бы чуть-чуть подправленную мысль, но ее суть уже в другом — «Чистейшей мистикой является утверж­дение, что значительная часть знания является общеобязательной для всех проявлений жизни, т. е. вплоть до infusoria». Отсюда — обвинения акаде­мика В. И. Вернадского в витализме, идеалистическом бергсонианстве и прочих антимарксистских грехах.

Рефераты:  Разбой как разновидность хищения. Курсовая работа (т). Основы права. 2013-07-23

Фактов фальсификации научных положений, подобных только что приведенному, было не так мало, и они касались не только философских текстов, но также текстов многих других наук: генетики, физики, химии, математики и т. п. При этом почти никто из «нападавших» не вспоминал про научность или объективность, но везде звучали требования «беспощад­но бороться с вредительством» и т. д.

Круто изменился характер дискуссии, проходившей в 20-е годы (о ней см.: Алексеев П. В.: «Дискуссия с механистами по проблеме взаимосвязи философии и естествознания (вторая половина 20-х годов)»//»Вопросы философии», 1966, № 4; «Диалектики и механисты»//Словарь «Русская философия». М., 1995). Если сначала эту внутринаучную и философскую дискуссию можно было (хотя и несколько условно) считать «свободной», то с лета 1930 г., когда была опубликована в «Правде» «статья трех» — Митина, Ральцевича, Юдина, и особенно с конца 1930 года — после беседы Сталина с бюро ячейки Института Красной профессуры, философии и естествознания (при обсуждении этой беседы первым докладчиком был М. Б. Митин). Она стала носить явно антидемократический, политизиро­ванный характер. Профессор Я. И. Лифшиц, подобно многим другим политизированным ученым, относительно спорящих сторон по философ­ским проблемам медицины писал: представители меньшевиствующего идеализма и механицизма являются агентами троцкизма и правого уклона в медицинском лагере» («Диалектический материализм и медицина»//»Вра-чебное дело», 1931. № 19—20. Стб. 1001). Происходило насаждение поли-

тического антагонизма в философии и всей науке. Предпринимались попытки превратить философию в придаток политической партийной линии, в служанку политики. Наука, как и философия, насильственно превращалась в военизированный «фронт». Устанавливалась единозначная связь: «диктатура пролетариата (одна политика)» — «монополизм одного направления в науке» — «диктатура одного направления в философии». Приведем несколько подобных положений. И. И. Презент, осваивавший «новую» биологию Т.Д. Лысенко и ставший политическим и методологи­ческим его советником (он кстати, никогда не был философом), заявлял: «Всякая истина классова… всякая научная теория классова» («Классовая борьба на естественно-научном фронте». М.; Л. 1932, стр. 7). «Классовая борьба находит всегда политическое выражение в борьбе партий, а на фронте науки — в борьбе направлений»(Л. Звонов «Партийность филосо­фии», Л., 1932. С. 30). «В классовом обществе всякая теория, наука и философия так или иначе… прямо или косвенно, сознательно или бессоз­нательно связаны с практикой классовой борьбы и так же прямо или косвенно, сознательно или бессознательно в классовом обществе всякая наука и философия защищают интересы того или иного класса. Вот почему… борьба течений в науке и философии; которой заполнена их история, есть по существу борьба партий, защищающих и выражающих интересы и мировоззрение стоящих за их спиной классов» (Т. Ищенко «Краткий философский словарь». М.; Л., 1931. С. 134). Несколько ранее (1929) аналогичное хотя и несколько иное по форме положение уже встречалось в печати: «Диктатура марксизма есть руководство марксизмом всей областью строительства, жизни и знания, в частности, всей областью научного исследования» (Г. К. Баммель «На философском фронте после Октября», Л. С. 183). В начале 30-х положение о диктатуре марксизма в философии и науке оказывались опасным даже ставить под сомнение.

Тоталитаризм заставил даже переводчиков философских текстов Мар­кса и Энгельса с немецкого языка служить укреплению .»монолитности» режима. Например, в «Диалектике природы» Ф. Энгельса написано: «Какую бы позу ни принимали естествоиспытатели, над ними властвуетфилософия. Вопрос лишь в том, желают ли, чтобы над ними властвовала какая-нибудь скверная модная философия, или же они желают руководствоваться такой формой теоретического мышления, которая основывается на знакомстве с историей мышления и ее достижениями» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 20.1961. С. 525). В начале же 30-х годов эта цитата Ф. Энгельса переводилась совсем по-другому: «Как бы ни упирались естествоиспытатели, но ими управляют философы» (цит. по изд. 1931 г., стр. 134). Несогласие с этим положением в теории или на практике могло истолковываться тотчас как «антимарксизм». Кому-то уж очень хотелось, чтобы устами Ф. Энгельса функции единого мировоззренческого и политического руководства есте-

ствоиспытателями были бы переданы философам, а от их лица — «самому выдающемуся» философу — Сталину.

Если считать, что с 1930 года «выдающимся» был М. Б. Митин со своими ближайшими, столь же молодыми друзьями, едва лишь окончившими курсы Института Красной профессуры, то следующее его признание не оставляет никакого сомнения в том, кто же был тогда «самым выдающимся». М. Б. Митин признавал в 1936 году в сборнике своих статей «Боевые вопросы материалистической диалектики» (а это были статьи, в основном «разоблачающие вредительство» в философии и ставившие перед поколе­нием «новых философов» новые партийные задачи): «Все работы этого сборника,— писал он,— проникнуты одним стремлением, одной мыслью, одним желанием: как можно лучше осмыслить и воплотить в жизнь указания …товарища Сталина по философским вопросам. И в критической части, и в части положительного рассмотрения актуальных проблем мар­ксистской философии я руководствовался одной идеей: как лучше понять каждое слово и каждую мысль нашего любимого и мудрого учителя товарища Сталина и как их претворить и применить к решению философ­ских вопросов. И если хоть в какой-нибудь мере мне это удалось, я буду считать свою задачу выполненной» («Боевые вопросы материалистической диалектики». М., 1936. С. VIII).

Каков же был характер «претворения» указаний Сталина — мы уже видели на фактах, касающихся обсуждений на собраниях с привлечением заводской молодежи мировоззрений старейших ученых, на фактах «разоб­лачений вредительств».

В 60-х годах, еще будучи аспирантом и собирая материал для диссер­тации, я (П.А.) встречался с членом-корреспондентом АН СССР A.A. Максимовым, являвшимся в начале 30-х годов одним из активных деятелей «нового курса» в философии и в естествознании. Он познакомил меня с рукописью своих воспоминаний, предназначенной для сдачи в Архив АН СССР (Московское отделение). В ней сообщалось, в частности, что в начале 30-х годов в Ассоциации институтов естествознания Коммунистической академии «по указанию свыше» создавались «политическо-методологиче-ские бригады» из молодых естественников и философов, в особенности из тех, кто, окончив какой-либо медицинский или технический институт, повышали затем свою квалификацию путем краткого обучения философии в ИКП философии (замечу: этим путем шли в философию и многие известные впоследствии своими крупными работами ученые — Кедров, Яновская, Валескалн и др.). Создаваемые «методологические» бригады имели своей задачей проверку методологической (на самом деле полити­ческой) работы коллективов вузов и НИИ, выявление ошибочных концеп­ций и определение новых путей их деятельности. Эти бригады тогда окрестили «бригадами скорой методологической помощи ученым». Глав­ным вдохновителем этих бригад, по его утверждению, были Митин и

Кольман. (Следствием деятельности таких бригад было понижение в должности, увольнение с работы и мн. др.).

В числе негативных последствий деятельности этих «руководителей» в течение 2—3-х лет были закрытие философского и естественно-научного отделений Института красной профессуры, Ассоциации институтов есте­ствознания Комакадемии, закрытие журнала «Естествознание и марксизм» и т. п. Особо следует отметить: политическое давление на философов и естествоиспытателей вело к дискредитации философии и идеи союза философии и естествознания. В печатных выступлениях все больший удельный вес стали занимать вульгаризаторские и упрощенческие постро­ения как ответ на требование «перестроить» свою науку на основе маркси­стской методологии. Упрощенчество проявилось в публикациях в журналах на темы: «Диалектический материализм и пол новорожденного», «За чистоту марксистско-ленинского учения в хирургии», «Материалистическая диа­лектика и рыбное хозяйство», «О марксистско-ленинской теории в кузнеч­ном деле» и т. п. «Руководство» давало установки на непосредственное связывание частных вопросов с диалектическим материализмом. Вот один из конкретных примеров реализации «установок»: журнал «Советский вестник венерологии и дерматологии», заявлял, что он стремится «все вопросы, им освещаемые, ставить под углом зрения диалектического материализма» (1932, № 1—2, стр. 1). (Против такой волны вульгаризатор­ства в 1932 г. в газете «Правда» выступил зав. отделом культуры ЦК ВКП(б) И. А Стецкий. Однако, в этой статье не было фамилий ни Митина, ни Кольмана. Некоторая «беззубость» снизила эффективность статьи. Но она свидетельствует, помимо прочего, о попытках некоторых работников ЦК как-то вмешаться в развертываемую компанию и несколько ограничить диктатуру «марксизма». К сожалению, подобные выступления не подкреп­лялись другими действиями ЦК. Сам же А. И. Стецкий впоследствии был репрессирован. Содержание этой статьи недавно переопубликовано — См. журнал «Философские науки». 1991. № 3).

Под «руководством» Митина развертывалась борьба не только против конкретных философов, но и против целых научных дисциплин. В их число попала и формальная логика. В изданной под его руководством книге «Диалектический и исторический материализм» (1934) написано: «Фор­мальная логика всегда была опорой религии и мракобесия. Становится ясной враждебность и непримиримость диалектики и формальной логики» (стр. 223). «Адвокатам формальной логики, доказывающим якобы «по Энгельсу», что формальная логика пригодна в обыденной домашней об­становке, нужно ответить: с этой домашней бытовой обстановкой, для которой хороша и формальная логика, мы боремся не менее, чем с ее логическим продуктом. Мы коренным образом перестраиваем быт, подни­мая его до уровня великих задач социалистического строительства. Новый социалистический быт будет наряду со всеми процессами борьбы и соци­алистической перестройки жизни вырабатывать диалектическое мышле-

ние» (стр. 224). «Метафизика и формальная логика в советских условиях являются методологической основой и правого и «левого» оппортунизма и контрреволюционного троцкизма» (стр. 225).

Не нужно, однако, думать, будто одни только философы наносили вред науке. Таких, как политизирующие естественники было намного больше. И дело не только и не столько в близости некоторых из них к деятелям аппарата ЦК партии (или, в худшем случае, МК партии). Небольшой горстке философов (после репрессий против философов-«уклонистов» их становилось все меньше). Дело, наверное, в обширности самого поля науки и необходимости руководству партии и Сталину везде иметь еще свои внугринаучные «культы личности», «единственные направления». Не слу­чайно со страниц специальных журналов появлялись заявления типа утверждения В. Р. Вильямса, будто только его (и никакие другие) севообо­роты являются «типично социалистическими». Именно подобные, а не противоположные направления (в данном случае Тулайкова и Прянишни­кова) получали официальную поддержку.

Одной из наук, которой больше всех, наверное, досталось за «буржу­азность», «метафизику» и «идеализм», и даже за то, что она, видите ли, вообще и не наука, была генетика. Вот посмотрите, что говорил о ней отнюдь не философ, а специалист биолог профессор С. Н. Ковалевский еще до Лысенко: «Теория гена приводит к признанию «творца» органиче­ского мира, т. е. Бога. Она как нельзя больше соответствует современному направлению западно-европейской (буржуазной) науки, стремящейся со­гласовать науку с религией в противовес большевизму… трудно понять как марксизм может мириться с теорией гена… Неправильно генетику называть «дрозофильской наукой». Правильное ее название должно быть не наука, а «дрозофильская забава». Она создана пресытившейся жизнью золотой верхушкой американской буржуазии, нашедшей в выращивании уродцев дрозофилы новый источник нервного возбуждения. Если раньше денежная аристократия строила дворцы для любовниц и ради любовных утех, то импотентная в этом отношении указанная выше прослойка американской буржуазии строит дворцы для щекочущих нервы занятий с выведением дрозофильских уродцев. И если чистая наука признала эту забаву за науку, то это может только свидетельствовать об упадочном состоянии ее» (проф. С. Н. Ковалевский «Генетика и коннозаводство»//ж. «Коневодство и кон­нозаводство»; гл. ред. С.М. Буденный. 1930. № 1. Стр. 5, 13). Статья напечатана в этом журнале «в порядке дискуссии», однако, навешивание политических ярлыков (ни одного философского довода здесь, как видите, нет) и бранные тирады, почерпнутые вовсе не из научного лексикона, выводят ее за рамки научной дискуссии и ставят в один ряд по существу с пролеткультовскими статьями тех лет. И если мы критиковали и крити­куем Лысенко за активное участие в разгроме генетики в СССР, то надо видеть, что сама-то «лысенковщина» появилась не в годы культа личности

самого Лысенко, но гораздо ранее. Основы ее — вненаучные и внефило-софские.

При содействии политического центра не только создавались предпо­сылки для разгрома генетики, агрохимии, педологии, психоанализа, теории относительности и многих других наук, но и совершался сам такой погром. Тоталитарная пирамида, ее высота определяется, очевидно, «высотой» Вождя: если у него низкий уровень, то и вся пирамида низка. Верно замечено, что с семинаристским образованием, с семинаристской вышки невозможно было Сталину и его подручным видеть сущность и будущее новых наук. «Невежество,— как справедливо отметил Н. Федоренко, дли­тельное время работавший со Сталиным,— не способно примириться с тем, что оно чего-то не постигает. Ограниченность инстинктивно презирает предмет своего непонимания, рисуя его врагом» (Н. Федоренко «Ночные беседы»//»Правда», 1988, 23 октября).

Врагом политического режима представлялись не только науки, но и многие ее представители. Трусость, опасение за собственную жизнь на­правляли руководителей высшего ранга на развертывание массовых ре­прессий не только в армии, промышленности, среди партийных же кадров, но и среди ученых и философов. Ни в грош не ставилась никакая наука, если ее представитель как-то иначе мыслил политически и философски, чем «вождь», «отец» науки. Нужно было насадить и среди ученых представ­ление о единственно «мудром», «гениальном», «корифее науки» — Сталине. Иная позиция рассматривалась как потенциальная угроза снизу для всего фундамента ухищренно и методично создаваемой политической иерархии.

Такая проблема была не столь сложной для сталинистов; ими крепко было усвоено его наставление: «нет человека — нет и проблемы». В тюрем­ных застенках оборвалась жизнь Н. И. Вавилова, H. M. Тулайкова, Г. К. Мейстера, Э. Бауэра и мн. др.

По делу так называемой Трудовой крестьянской партии, с которой якобы был связан директор института сельскохозяйственной экономики при Тимирязевской академии А. В. Чаянов, не так давно было реабилити­ровано, как сообщалось, свыше тысячи человек; оказалось, что самой-то этой партии вообще не существовало.

Философы не остались без «внимания». Были расстреляны философы Флоренский П.А., Шпет Г. Г., Бухарин H.A., Тер-Ваганян В.А., Семков-ский С. Ю., Стэн Я. Э., Карев H.A., Гессен Б. М., Агол И. И.; умер в лагере Л. П. Карсавин, потерял здоровье и зрение А. Ф. Лосев. Среди погибших было немало тех, кто активно сопротивлялся диктатуре Сталина. А. Я. Стэн, например, входил в состав движения сопротивления сталинизму — «Союз марксистов-ленинцев».

Сама обстановка государственного террора действовала угнетающе’ на ученых и на развитие науки и философии. Академик И. П. Павлов в одном из своих писем в Правительство на имя В. М. Молотова писал: «Беспре­рывные и бесчисленные аресты делают нашу жизнь совершенно исключи-

тельной. Я не знаю цели их (есть ли это безмерное усердное искание врагов режима, или метод устрашения, или еще что-нибудь), но не подлежит сомнению, что в подавляющем большинстве случаев для ареста нет ни малейшего основания, т. е. виновности в действительности. А жизненные последствия факта повального арестования совершенно очевидны. Жизнь каждого делается вполне случайной, нисколько не рассчитываемой. А с этим неизбежно исчезает жизненная энергия, интерес к жизни». («Проте­стую против безудержного своевластия». Переписка академика И. П. Пав­лова с В. М. Молотовым. Публикация В. Самойлова и Ю. Виноградова // «Советская культура». 1989, 14 января, С. 10).

Следует отметить еще: несмотря на то, что Сталин стоял во главе коммунистической партии и выступал якобы по воле партии, в действи­тельности его не следует отождествлять с этой партией, т. к. он фактически был над ней. Его политика нанесла непоправимый ущерб науке и философии.

Желающим подробнее узнать об описанном выше периоде нашей науки рекомендуем познакомиться с работами: Трагические судьбы: репресси­рованные ученые Академии наук СССР». М., 1995; ж. «Философские исследования». 1993, №№ 3 и 4 («Наука и тоталитарная власть»); Д. Журавский «Террор»//»Вопросы философии», 1993. № 7.

Странным было положение философии при тоталитаризме: она по приданному ей статусу государственной идеологии должна была бы интен­сивно развиваться, но, с другой стороны, отсутствие свободы, которое сопровождало тоталитаризм, не позволяло ей развиваться даже в малых пределах; многие философы уходили от изучения проблем систематической философии — в историю философии, в историю науки и т. п.

В центре ее проблематики оказались проблемы диктатуры пролетари­ата, функций государства, комментирование уже высказанных классиками марксизма мыслей об основном вопросе философии и об основных законах диалектики. Поскольку эти проблемы не изучались научно, а «привязыва­лись» неизменно к политике, то и получалось, что философия — это та же политика, только дополняемая определенным количеством старых, уже известных банальных фраз.

Официальная философия вырождалась в какое-то идеологизированное образование. Между тем мыслящие философы создавали свои труды, не рассчитывая даже на их публикацию (вспомним хотя бы Карсавина А. ёП., Шпета Г. Г., Флоренского П. А, Лосева А. Ф., Бахтина M. M.). Это была настоящая русская философия, но— подпольная. Другой, с ней идущей рядом, была философия русского Зарубежья, которой тоже не находилось места в России.

Философия российская, все же, была [см.: «Философы России XIX—XX столетий (биографии, идеи, труды)». 2-е издание, 1995].

И если тоталитаризм несовместим с наукой, то он столь же, если не более, несовместим с подлинной философией.

Иногда спрашивают: почему же в 30-х годах, когда официальная философия фактически переставала быть философией, а две другие ветви российской философии не дотягивались до корней науки, почему же все-таки наука развивалась, перехватывая не раз инициативу Запада? Вопрос требует обстоятельного размышления. Коснемся лишь двух причин: 1) методологическая даровитость, широта мировоззрения наших старых кадров — ученых. Философия, как мы уже отмечали, действует при конст­руировании гипотезы или теории, как и при решении конкретных задач, не всей системой своих понятий, а лишь фрагментарно и только тогда, когда в тех или иных понятиях действительно нуждается ученый. А опыт положительного взаимодействия науки и философии уже имелся в первой четверти нашего столетия.

2) Большое значение имел также «задел» 20-х годов: создание множества прикладных научно-исследовательских институтов, подкреплявших теоре­тические дисциплины и не позволяющие тоталитаризму слишком глубоко проникать в прикладную науку (и все-таки ему удалось добраться до Туполева А. Н. и мн. др.).

Оцените статью
Реферат Зона
Добавить комментарий