Межкультурный аспект изучения эмоций
МЕЖКУЛЬТУРНЫЙ АСПЕКТ ИЗУЧЕНИЯ ЭМОЦИЙ
О.С. Солдатова
Кафедра иностранных языков Филологический факультет Российский университет дружбы народов ул. Миклухо-Маклая, 6, Москва, Россия, 117198
В данной статье освещаются различные способы проявления эмоций в английской и русской коммуникативных культурах, что находит отражение в языке и речи.
Ключевые слова: эмоции, межкультурная коммуникация, коммуникативная культура, язык, речь.
Эмоции относятся к числу таких феноменов, которые проявляются в любом общении. При этом характер и сила эмоционального поведения человека определяется рядом как психологических, так и социокультурных факторов, которые находят отражение и в языке, и в коммуникации (вербальной и невербальной). Несмотря на универсальность, эмоции имеют ряд культурно-специфичных особенностей, что делает необходимым изучение эмоции в межкультурном аспекте.
Примером различного проявления эмоций представителями разных культур является улыбка.
В западном мире, как отмечает С.Г. Тер-Минасова, улыбка одновременно и формальный знак культуры, не имеющий ничего общего с искренним расположением к тому, кому ты улыбаешься, и, разумеется, как и у всего человечества, биологическая реакция на положительные эмоции [1. C. 241].
В.И. Шаховский приводит пример о том, как американцы объясняют свою улыбчивость: «I smile at somebody not because I am pleased but because I know that my smile is pleasing him» [2. C. 305]. Данная особенность английского поведения находит отражение во фразеологии — Smile opens many doors (Улыбка открывает многие двери) [3. C. 50]. По словам М.А. Токаревой, «русские вполне улыбчивы и приветливы «со своими», в ситуации неформального общения в кругу друзей и знакомых, где они открыто демонстрируют разные оттенки эмоций, тогда как с «чужими», с незнакомыми, в общественном месте или в формальной обстановке в России улыбаться не принято» [4. C. 10].
В английской коммуникативной культуре, как и во многих других западных культурах, улыбка в общественном месте предписана правилами поведения, она означает наличие добрых намерений.
Русские люди улыбаются гораздо реже, чем англичане или американцы, главным образом в тех ситуациях, когда они действительно испытывают положительные эмоции, то есть русская улыбка передает эмоциональную информацию, то, что человек испытывает приятные чувства. По словам Ю.Е. Прохорова и И.А. Стернина, для русской коммуникативной культуры характерна искренность и открытость; соборность, коллективность бытия русского человека предполагает, что все должны все друг о друге знать. Отсюда — стремление и привычка не скры-
вать своих чувств, своего настроения. Повседневный же быт русского человека, его повседневная жизнь были на протяжении многих веков тяжелой борьбой за существование; его жизнь была крайне трудной, и озабоченность закрепилась как нормативная бытовая мимика. Улыбка же отражает в этих условиях исключение из правил — благополучие, достаток, хорошее настроение, а все это может быть у немногих и может вызывать зависть и неприязнь «Чего разулыбался?» [5. C. 154]. Другими словами, русская улыбка значима, просто так русский человек улыбаться не станет. Как с юмором отмечает В.И. Жельвис, «русский, которому плохо, улыбаться не станет, он хочет, чтобы о его беде знал весь мир; ну, если уж не весь мир, пусть хоть весь микрорайон» [6. C. 37]. И.А. Стернин и К.М. Шилихина выделяют бытовую неулыбчивость как одну из наиболее ярких и национально-срецифических черт русского общения [7. C. 53].
Как замечают Ю.Е. Прохоров и И.А. Стернин, бытовая неулыбчивость русского человека (именно неулыбчивость, а не мрачность — русские люди в своем большинстве веселые, жизнерадостные и остроумные) во многом поддерживается русским фольклором, где мы находим массу поговорок и пословиц против смеха и шуток: «Смех без причины — признак дурачины», «Шутка до добра не доводит», «Смехом сыт не будешь» [5. C. 151]. В России улыбка — это естественное проявление эмоций, выражение искреннего расположения, симпатии, хорошего отношения к окружающим. Английская улыбка, в свою очередь, воспринимается русскими как неискренняя, фальшивая.
С другой стороны, для русской культуры характерно открытое проявление эмоций, причем как положительных, так и отрицательных. А. Вежбицкая называет свободное выражение эмоций одной из русских культурных ценностей и формулирует общее правило (script) относительно выражения эмоций в русской культуре следующим образом: it is good if other people know what a person feels [8. C. 237].
Об эмоциональной открытости русских и эмоциональной сдержанности англичан наглядно свидетельствует и лексическая система языка.
По наблюдениям А. Вежбицкой, в английском языке отсутствует слово, аналогичное русскому хохотать, которое означает смеяться безудержно, от души; при этом существуют слова, обозначающие другие варианты смеха: chuckle — посмеиваться или ухмыляться, что означает смеяться сдержанно, giggle — хихикать, что означает смеяться очень тихо. Эти слова подразумевают нечто меньшее, чем смеяться громко и заливисто, в свое удовольствие, от всей души. В качестве эквивалента к слову «хохотать» предлагается слово guffaw — гоготать, которое не является общеупотребительным в отличие от слова хохотать.
Об эмоциональности русских свидетельствует также наличие уменьшительно-ласкательных суффиксов, что позволяет передать различные оттенки интимных чувств.
Здесь имеются в виду в первую очередь модели существительных с суффиксами: -еньк- (-оньк-), -ечк- (-очк-), -ик, -чик, -к-, -ок, -ушк-, -ишк-, -ец, -иц- и т.п.
Суффиксы данной категории могут выражать различные противоречивые эмоции: сочувствие, иронию, ностальгию, нежность, любовь и др. [9. C. 89—192]. Суффиксы субъективной оценки русского языка действуют в области прилага-
тельных (хороший — хорошенький, вкусный — вкусненький) и наречий (вкусно — вкусненько, скоро — скоренько).
В английском языке выделяется лишь немногочисленная группа суффиксов, которые своим словообразовательным значением выражают эмоциональное отношение к лицу или предмету: -ette (room — roomette, farmer — farmerette); -let (pie — pielet, stream — streamlet); -ling (duck — duckling, priest — priest ling). Однако перечисленные случаи использования эмоционально-оценочных суффиксов в английском языке крайне малочисленны в сравнении с употреблением русских функционально-тождественных суффиксальных форм и не передают того спектра эмоций, как в русском языке.
А. Вежбицкая отмечает также тот факт, что в английском языке эмоции чаще передаются прилагательными или псевдопричастиями, чем глаголами: Mary was sad, pleased, afraid, angry, happy, disgusted, glad etc. Мари была опечалена, довольна, испугана, сердита, счастлива, возмущена, рада и т.д. Подобного рода прилагательные и псевдопричастия обозначают пассивные эмоциональные состояния, а не активные эмоции, которые люди выражают. Напротив, глаголы эмоций подразумевают более активную роль субъекта. Например, человек, который радуется, скорее всего, производит какие-то действия, порожденные этим чувством, — танцует, поет, смеется и пр. [Там же].
Интересно, что в английском языке непереходных глаголов подобного вида не много: worry — беспокоиться, волноваться, grieve (уст.) — горевать, огорчаться, rejoice (уст.) — радоваться, pine — изнывать, томиться и еще другие. Это отражает важную особенность англосаксонской культуры, которая, как замечает А. Вежбицкая, «смотрит на поведение, оцениваемое как „эмоциональное“, без особого одобрения, с подозрением и смущением» [Там же].
Любопытно отметить, что английские непереходные эмоциональные глаголы выражают, как правило, неодобрительные действия, например: fret — раздражаться, волноваться, sulk — дуться, сердиться, rave — бесноваться, неистовствовать. В английской коммуникативной культуре не принято предаваться чувствам. Англичанам свойственно be glad, be sad, be angry.
В тоже время англичане часто дают завышенную оценку собеседнику и всему происходящему, дарят комплименты, благодарят на каждом шагу и хвалят. При этом они употребляют экспрессивные эмоционально-окрашенные речевые единицы: Everything was absolutely fantastic. We had a great time. (Оценка отпуска) / What a beautiful dress you are wearing! I admire your gorgeous figure! (Комплимент) / Thanks a million for a marvelous party. Very many thanks for a fabulous cake. (Прощание) / Great. You are a star. It was extremely exciting! (Похвала).
Русские, которым свойственно свободное проявление эмоций, напротив, в повседневной жизни по сравнению с англичанами часто бывают более сдержанны: они не любят преувеличений, их комплименты звучат редко и они менее эмоциональны, нежели английские: Все было нормально. Нам понравилось. (Оценка отпуска) / Хорошо выглядишь. Что-нибудь случилось? (Комплимент). / Спасибо за все. (Прощание) / Хорошее представление. Ты молодец (Похвала).
Чтобы понять данные противоречия, Т.В. Ларина предложила различать такие понятия, как эмоциональность и эмотивность, отмечая, что это одна из важнейших проблем на коммуникативном уровне. Она предлагает следующее определение этих понятий: «Эмоциональность — инстинктивное, бессознательное, незапланированное проявление эмоций, являющееся психофизиологической потребностью человека. Эмотивность — сознательная, запланированная демонстрация эмоций, имеющая определенную коммуникативную установку. В первом случае эмоции носят естественный, спонтанный характер, являются открытой демонстрацией чувств; во втором проявление эмоций носит преднамеренный характер и представляет собой стратегию коммуникативного поведения. Эмоциональность и эмотивность имеют разную направленность: первая сфокусирована в большей степени на субъекте (это эмоции для себя), вторая направлена на объект (это эмоции для других)» [10. C. 119].
Обобщая наблюдения лингвистов, антропологов, этнопсихологов, Т.В. Ларина отмечает, что эмоциональная открытость и эмоциональная сдержанность связаны с типом культуры, с дистанцией, разделяющих собеседников: чем больше дистанция, тем более сдержанно ведут себя представители данной культуры, тем больше ориентированы они на чувства других; чем меньше дистанция, тем более свободно и открыто они проявляют свои чувства.
Как отмечает М.И. Шаховский, «Поскольку каждая языковая личность, независимо от ее культурных различий, переживает одни и те же базовые эмоции, это объединяет людей. Но та же самая центральная часть человека делает каждого из нас уникальным в силу индивидуального варьирования базовых и других эмоций» [2. C. 300]. Рассматривая коммуникацию в межкультурном аспекте, следует добавить: «а также в силу культурного варьирования».
Для преодоления коммуникативных неудач партнеры по коммуникации должны иметь представление об эмоциональном потенциале чужого языка и иметь сходное представление об основных эмотивных доминантах в коммуникативном поведении, в нашем случае англичан, в сопоставлении с русской лингвокультурой. Т.В. Ларина в качестве примера, аргументирующего существование этой эмоциональной проблемы, приводит разное использование принципа вежливости разноязычными речевыми партнерами, отмечая, что это становится серьезной проблемой эмоциональной ин(а)культурации русских и англичан [11].
Различные способы проявления эмоций являются характеристикой национального характера, точнее менталитета, представителей той или иной этнической культуры, эксплицируемого в поведении ее представителей, составной и неотрывной частью которого является коммуникативное поведение.
ЛИТЕРАТУРА
[1] Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. — М., 2004.
[2] Шаховский В.И. Лингвистическая теория эмоций. — М., 2008.
[3] Ларина Т.В. A smile opens many doors: эмоции в коммуникации и переводе. Мосты //
Журнал переводчиков. — 2006. — № 4 (12). — С. 50—55.
[4] Токарева М.А. Феномен улыбки в русской, английской и американской культуре: Ав-тореф. дисс. … канд. филол. наук. — М., 2007.
[5] Прохоров Ю.Е., Стернин И.А. Русские: коммуникативное поведение. — 3-е изд., исп. — М.: Флинта; Наука, 2007.
[6] Желвис В.И. Эти странные русские. — М.: Эгмонт России Лтд, 2002.
[7] Стернин И.А., Шилихина К.М. Коммуникативные аспекты толерантности. — Воронеж: Истоки, 2001.
[8] Wierzbicka A. Emotions across Languages and Cultures: Diversity and Universality. — Cambridge: Cambridge University Press, 1999. — P. 237.
[9] Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. — М., 1996. — С. 278.
[10] Ларина Т.В. Категория вежливости и стиль коммуникации: Сопоставление английских и русских лингвокультурных традиций. — М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009.
[11] Ларина Т.В. Гиперболизованная оценочность как одна из доминантных черт английской коммуникативной культуры // IV Международная конференция «Филология и культура». — Тамбов: ТГУ, 2003. — С. 488—490.
INTERCULTURAL ASPECT OF STUDYING OF EMOTIONS
O.S. Soldatova
The department of foreign languages Peoples’ Friendship University of Russia
Miklukho-Maklaya str., 6, Moscow, Russia, 117198
The article deals with the ways of display of emotions in English and Russian communicative cultures that find reflection in language and communications (in verbal and nonverbal).
Key words: emotions, intercultural, communicative cultures, language.
Реферат: история легкой атлетики
Введение
Легкая атлетика оказалась самым популярным и массовым видом спорта в мире, опередив футбол, который занял второе место. К такому выводу пришла Ассоциация содействия международному движению «Спорт для всех» (TAFISA), которая представляет специальную комиссию Международного олимпийского комитета (МОК), сообщает агентство спортивной информации.
Исследование популярности различных видов спорта проводилось в 200 странах мира, включая Россию. Оказалось, что основными видами легкой атлетики (ходьба и бег) занимаются 9,6 процента людей, а футболом увлекаются 8,4 процента. На третьем месте оказалось плавание (8,1 процента), причем в этот пункт вошли и его не олимпийские разновидности – дайвинг и плавание в ластах.
Любопытно, что в число 20 самых популярных и массовых видов спорта вошли аэробика, бодибилдинг, гольф, спортивные танцы, скалолазание и роллер-спорт. При этом четвертое место заняли занятие йогой (7,4 процента).
Легкая атлетика является комплексным видом спорта, включающим в себя различные виды дисциплин. Она по праву считается королевой спорта, недаром, два из трех призывов в девизе «Быстрее, выше, сильнее» можно не задумываясь отнести к именно легкоатлетическим дисциплинам. Легкая атлетика составляла основу спортивной программы первых олимпийских игр. Свои позиции легкой атлетике удалось завоевать за счет простоты, доступности и, если хотите, естественности своих соревновательных дисциплин.
Эти особенности позволяют широкому использованию её в качестве одного из средств физического воспитания для различных контингентов и возрастов. Занятия лёгкой атлетикой имеют большое оздоровительное и прикладное значение.
В Международной любительской федерации – ИААФ (IAAF; основана в 1912 году) 210 стран (2002). В программе Олимпийских игр с 1896 года, чемпионаты мира проводятся с 1983, Европы – с 1934 года.
1. История возникновения
Легкая атлетика – один из самых древних видов спорта. Археологические находки – вазы, медальоны, монеты, скульптуры помогают представить сегодня, как у древних греков, а позже римлян проходили состязания, которые теперь называются легкоатлетическими. Все физические упражнения древние греки называли атлетикой и делили ее на «легкую» и «тяжелую». К легкой они относили бег, прыжки, метание, стрельбу из лука, плавание и некоторые другие упражнения, развивающие ловкость, быстроту, выносливость.
«Борьба, кулачный бой и вообще все упражнения, которые развивали силу, греки относили к тяжелой атлетике. Ясно, что название «легкая атлетика» сегодня достаточно условное, ведь трудно назвать, например, бег на сверхдлинные дистанции – марафон или метание молота «легкими» физическими упражнениями. Древнейшим состязанием атлетов, несомненно, является бег».
Легкая атлетика составляла основу античных Олимпийских игр, и основным ее видом был, конечно, бег. Затем олимпийцы стали соревноваться в пентатлоне (беге, прыжках в длину, метании диска и копья и борьбы).
Большое влияние на развитие легкой атлетики оказало возрождение в 1896 Олимпийских игр. В программу Игр I Олимпиады в Афинах (1896) были включены 12 видов легкоатлетических соревнований. Почти все медали завоевали американские легкоатлеты. С тех пор американские спортсмены постоянно находятся в числе лидеров мировой легкой атлетики. «Среди них немало легендарных имен: Р. Юри (восьмикратный олимпийский чемпион II и III Олимпийских игр в прыжках с места), Дж. Торп, Дж. Оуэнс, Р. Матиас, А. Ортер (четырехкратный олимпийский чемпион в тройном прыжке), Р. Корженевский (четырехкратный олимпийский чемпион в спортивной ходьбе), В. Рудольф, Дж. Флэнеген (трехкратный олимпийский чемпион в метании молота), Б. Бимон, Д. Гриффит-Джойнер, К. Льюис, М. Джонсон, М. Джонс».
«Выдающихся результатов также достигли финн Пааво Нурми (стайерский бег), голландская бегунья Ф. Бланкерс-Кун (спринт), чехи Эмиль Затопек (стайерский берг) и Ян Железны (метание копья), эфиоп Абебе Бикила (марафон), немка Хайке Дрекслер (прыжки в длину), марокканец Х. Эль-Герруж (бег на 1500 м), эфиоп Х. Гебресилассие (стайерский бег), мозамбичка М. Мутола (бег на 800 м)». Советские легкоатлеты дебютировали на Олимпийских играх в Хельсинки (1952), составив серьезную конкуренцию американцам, которая вылилась в постоянное соперничество. Среди других лидеров сборные команды Великобритании, Германии, Нидерландов, Канады. В последние десятилетия высоких результатов добились легкоатлеты африканских стран.
2. Развитие легкой атлетики в России
России легкая атлетика начала развиваться с конца 19 века. В 1889 было основано «Общество любителей бега», переименованное в 1893 в «Петербургский кружок любителей спорта». Кружок стал центром развития легкой атлетики в России, были выработаны первые правила соревнований. В 1911 был создан Всероссийский союз любителей легкой атлетики. В 1908 состоялся первый чемпионат России. «В 1912 47 легкоатлетов России впервые приняли участие в Олимпийских играх в Стокгольме. Однако выступление было неудачным, российские легкоатлеты не заняли ни одного призового места». Русский олимпийский комитет принял решение о ежегодном проведении Всероссийских Олимпиад, которые должны были способствовать развитию спортивного движения в стране и лучшей подготовке спортсменов к международным состязаниям. В 1913 в Киеве состоялась первая Всероссийская Олимпиада.
Первый чемпионат СССР по легкой атлетике был проведен в Москве в 1922. В тридцатые годы результаты наших легкоатлетов начинают приближаться к лучшим мировым достижениям. Вторая мировая война лишила мир спортивных состязаний уровня чемпионатов Европы, Мира, Олимпийских игр. Впервые советские легкоатлеты приняли участие в первенстве Европы в 1946 в Норвегии. В 1952 впервые после революции 1917 сборная СССР приняла участие в Олимпийских играх.
«На Играх чаще всего побеждали американцы. Но при этом у каждой страны был «свой» вид спорта, свой конек. Например, в легкой атлетике со спортсменами США успешно сражались финны и англичане. Дебют 1952 года оказался удачным: советские легкоатлеты завоевали 2 золотые, 10 серебряных и 7 бронзовых олимпийских медалей».
В Мюнхене в 1972 году среди героев Игр XX Олимпиады надо отметить гимнасток Ольгу Корбут и Людмилу Турищеву, спринтера Валерия Борзова, штангиста Василия Алексеева, «молотобойца» (метателя молота) Анатолия Бондарчука, десятиборца Николая Авилова, бегунью Людмилу Брагину, метательницу диска Фаину Мельник.
Монреальские Игры были отмечены многими высокими результатами: 82 олимпийских рекорда, из них мировых – 34.
А победили опять наши: 49 золотых, 41 серебряная, 35 бронзовых медалей.
Московские Игры – это все-таки такое важное событие в истории мирового, а главное – нашего, отечественного спорта, что о нем невозможно не сказать особо.
Бесспорно, сильнейшей на Играх была наша команда: 80 золотых, 69 серебряных, 46 бронзовых медалей.
«С 1996 Россия выступает самостоятельной командой. На Играх в Сиднее (2000) российские легкоатлеты были удостоены трех золотых наград (С. Клюгин – прыжки в высоту, И. Привалова – 400 м с барьерами и Е. Елесина – прыжки в высоту). На чемпионате Европы 2002 российская сборная заняла общекомандное первое место, завоевав 10 медалей. На чемпионате мира 2003 в Париже сборная России также выступила удачно, заняв второе общекомандное место (после США), завоевав 6 золотых, 8 серебряных и 5 бронзовых наград. На Играх в Афинах (2004) сборная России выиграла шесть золотых медалей (Н. Садова – метание диска, Е. Исинбаева – прыжки с шестом, О. Кузенкова – метание молота, Т. Лебедева – прыжки в длину, Ю. Борзаковский – бег на 800 м, Е. Слесаренко – прыжки в высоту)».
легкий упражнение атлетика спорт
3. Общая характеристика легкоатлетических упражнений
Легкая атлетика включает в себя 5 видов физических упражнений: ходьбу, бег, прыжки, метания и многоборья. В каждом из этих видов имеются свои разновидности, варианты. Правилами соревнований определены дистанции и условия соревнований для мужчин, женщин, спортсменов различных возрастных групп. Основные легкоатлетические упражнения включаются в программу Олимпийских игр, чемпионатов мира и Европы, национальных первенств, коммерческих стартов и других соревнований.
Спортивная ходьба отличается от обычной как большей скоростью, так и своеобразной техникой, обеспечивающей значительную быстроту и экономичность движений. «Состязания по ходьбе проводятся как на дорожке стадиона, так и на обычных дорогах на дистанции 3, 5, 10, 15, 20, 30 и 50 км и на время – часовая и двухчасовая ходьба на стадионе. Участники соревнований по спортивной ходьбе обязаны придерживаться определенных правил, главное из которых – постоянный контакт спортсмена с дорожкой (опора одной или обеими стопами).
Бег является основой, главным видом легкой атлетики. Обычно именно бег становится центральной частью всех соревнований. Кроме того, бег входит составной частью во многие другие легкоатлетические упражнения, такие, как прыжки в длину, высоту, с шестом и тройным, метание копья и др.
Бег условно подразделяется на гладкий (по дорожке стадиона), с естественными препятствиями (кросс), с барьерами и другими искусственными препятствиями и эстафетный. «В свою очередь в гладком беге различают бег на короткие дистанции – от 30 до 400 м, средние – от 500 до 2000 м, длинные – от 3000 до 10000 м, сверхдлинные дистанции – 20, 25, 30 км, часовой, двухчасовой, марафонский бег (42 км 195 м), бег на 100 км. Кросс проводится до 14 км, а также по дорогам на самые разнообразные дистанции до 30 км. Барьерный бег проходит по дорожке стадиона на дистанции от 50 до 400 м. Бег с препятствиями (с прочно установленными барьерами и ямой с водой) на 1500, 2000 и 3000 м. Эстафетный бег подразделяется в зависимости от длины и количества этапов. Он может проводиться на короткие – 4х60 м, 4х100 м, 4х200 м, 4х300 м, 4х400 м. средние – 3х800 м, 4х800 м, 10х1000, 4х1500 м и на смешанные дистанции – 400 300 200 100 или 100 200 300 400 м или 800 400 200 100 и др.».
Прыжки в легкой атлетике подразделяются по своему назначению на горизонтальные (в длину и тройным) и вертикальные (в высоту, с шестом).
Прыжки выполняют различными способами. «Так, прыгать в длину можно способом «согнув ноги», «прогнувшись» или «ножницами», а в высоту – «перешагиванием», «перекатом», «волной», «перекидным», «фосбери-флоп».
Тройной прыжок состоит из последовательно выполняющихся «скачка», «шага» и «прыжка». Прыжок с шестом совершается с помощью движущейся опоры – шеста».
Метания – это упражнения преимущественно скоростно-силового характера, целью которых является перемещение снарядов в пространстве на возможно большее расстояние. Они характеризуются мощными, кратковременными (взрывными) усилиями, в которые вовлекаются различные группы мышц и не только руки плечевого пояса, но и туловища и ног.
Многоборья состоят из нескольких видов легкой атлетики (троеборье, пятиборье и т.д.). Обычно в многоборья входят упражнения на силу, быстроту, ловкость и выносливость – бег, прыжки и метания. Этим определяется то разностороннее влияние, которое оказывает занятие многоборьями на спортсмена, требуя от него равномерного развития различных физических качеств. В настоящее время наибольшее распространение получили: семиборье у женщин, десятиборье у мужчин; троеборье, четырехборье и пятиборье для мальчиков, девочек, детей среднего школьного возраста; от троеборья до десятиборья для юношей старшего возраста; для старших девушек – различные многоборья, начиная с троеборья и кончая семиборьем. Результаты в многоборьях определяются по специальным таблицам очков.
. Некоторые проблемы легкой атлетики
Легкоатлетические соревнования проводятся уже более 150 лет. Анализируя этот период, можно заключить, что в течение этих лет наблюдалось успешное развития этого вида спорта. Но при более внимательном рассмотрении можно заметить, что в настоящее время проблемы, связанные со структурой соревнований, растут из-за расширения охватываемых регионов. Соревнования в легкой атлетике, первично проводившиеся в Европе и Северной Америке, стали мировым спортом.
Соревнования по легкой атлетике вызывают огромный интерес только тогда, когда в них принимают участие выдающиеся атлеты. Важно, что достижения спортсменов продолжают улучшаться, и атлеты становятся идолами для публики, увеличивая привлекательность спорта. Становиться известным можно, используя и другие возможности, помимо высокого спортивного результата. «Англоязычные спортсмены в этом отношении имеют некоторые преимущества. Однако в мировом спорте китайские, русские и испанские атлеты тоже имеют возможности становиться идолами определенной части зрителей. При рассмотрении проблемы развития зрительских симпатий можно сказать, что в мировой легкой атлетике нужно отметить снижение значения Европы и Северной Америки».
Необходимо также обратить внимание на структуру результатов высокого класса. Атлеты стараются продлить свою карьеру как можно дольше, с тем, чтобы заработать больше денег, поэтому сейчас многие из них показывают высокие результаты, достигая 30-летнего возраста. «Однако ситуация наличия значительного количества атлетов высокого класса может приостановить развитие вида спорта. Опытные звезды стремятся планировать свои выступления, ориентируясь на возможно большие доходы, что зачастую входит в конфликт с планированием программ соревнований. В такой полупрофессиональной ситуации роль менеджеров существенно возрастает для урегулирования конфликтов».
Обращаясь к будущему сегодняшних тренеров, мы можем отметить их незначительную роль. Тренеры должны полагаться только на себя, быть полностью зависимыми от успеха своих учеников и быть готовыми получать доход в исключительных случаях. Большинство тренеров полагаются на дополнительную работу, поскольку их доход не адекватен. В соответствии с такой ситуацией не удивительно, что в большинстве своем тренерский корпус заполнен пожилыми людьми, а молодежь не стремиться избрать профессию тренера для своей карьеры.
Соревнования по легкой атлетике – особенно проблематичная область, и мы можем легко обозначить проблемы в общей структуре и правилах соревнований. Многие зрители жалуются на скуку в течение соревнований. Причин, на которые они жалуются, достаточно много – неравные соревновательные условия, плохая информация, информационное табло слишком далеко и часто ломается, слишком много различных видов проходят одновременно, многие виды слишком удалены от зрителей. И этот список бесконечен.
Огромные расходы на технику и персонал требуются для организации телевизионных трансляций соревнований. Очень редко затраченные усилия приносят соответствующие доходы. Возможно, это объясняется недостаточными драматическими событиями в процессе передачи или недостаточными знаниями телевизионных работников в вопросе ведущейся трансляции. Заметно, что недостаточно профессиональных выражений и интересных сравнений, которые вызывают интерес зрителей в процессе прямых трансляций. Часто в интересах большинства зрителей операторы концентрируют свое внимание на беговых видах программы, уделяя мало внимания или вообще игнорируя технические. Сейчас необходимо внедрять новые возможности телевизионного показа, используя разнообразные виртуальные трюки. Также недостает квалифицированных комментаторов, ведущих репортаж, интересный для зрителей.
Легкая атлетика, пожалуй, единственный вид спорта, где постоянно меняются правила соревнований. Возможно, такие перемены могут снижать интерес к атлетике. Иногда некоторое изменение только проведено, а уже готовится следующее. Пожалуй, невозможно обогатить современную программу соревнований какими-то новыми искусственными идеями. Новые виды, такие как барьерная эстафета или парные прыжки с шестом, могут приниматься к рассмотрению, но новые соревнования, такие как чемпионат мира в эстафетном беге, пожалуй, утопическая мечта.
«Для легкой атлетики проблема допинга является вечной, при этом руководящие органы пока играют неудачную, а зачастую некомпетентную роль. Все вовлечены в эту проблему – спортсмены, тренеры, менеджеры и иной персонал, так или иначе связанный со спортом высших достижений. Допинг воспринимается как борьба с дьяволом, с которым мы должны бороться лишь по требованию незначительного меньшинства и журналистов. На международном уровне система контроля, проводимая ИААФ, осуществила 1912 теста в 2003 году, в то время как WADA показала список лишь 235 атлетов в этом же году. Таким образом, только олимпийский спорт находится под контролем, в то время как ИААФ крайне заинтересована в контроле всех спортсменов, принимающих участие в мировой серии Гран – При. По сравнению с другими олимпийскими видами спорта, где частота проверок на допинг сокращена до одного раза в течение пяти – десяти лет, легкая атлетика является наиболее контролируемым видом спорта…»
Легкая атлетика отбросила пережиток понятия «любительство» и стала более профессиональной. И как только в наш спорт потекли деньги, мы сразу же убрали слово «любительская» из названия нашей федерации, но с другой стороны, использование по-настоящему профессиональных отношений до сих пор не предпринимается, комплекс таких проблем многообразен и требует решения.
Заключение
Итак, в настоящее время мировая легкая атлетика находится в двойственной позиции – с одной стороны, успешное развитие, с другой – огонь критики. В спорте возникает множество проблем, решение которых кажется не вполне реальным. Перед лицом таких проблем для эффективного их решения необходим полный и детальный анализ сложившейся ситуации с целью поиска реального выхода. Существует 12 наиболее сложных проблем в современной легкой атлетике – это проблемы зрителей, спортсменов, тренеров, соревнований, спортивных площадок, телевидения, стимулирования, культуры, обслуживающего персонала, некоторых иллюзий, демографии и допинга.
Высказываются опасения, что легкой атлетике грозит опасность порабощения коммерческими интересами. И в то же время все понимают, что сегодня большой спорт – это спорт профессионалов. Занятия легкой атлетикой – это работа, это карьера, как в любом бизнесе, только отрезок в ней более короткий.
Список литературы
легкий упражнение атлетика спорт
1.Легкая атлетика оказалась популярнее футбола. Спорт. 15.10.2007 г.
2.Вайцеховская Е. О спорте и его звездах. Легкая атлетика. №3, 2007 г.
.Легкая атлетика. Программа ф-та ф-ры Дальне-Восточного Государственного Гуманитарного университета. 2007 г.
.Материалы историко-спортивного музея РГАК. 2007 г.
.Губа В., Никитушкин В. Легкая атлетика. Изд-во: Олимпия Пресс, 2005 г.
.Романова О. История Олимпийских игр. Просвещение. 2004 г.
.Жилкин А. Легкая атлетика. Изд-во «Академия». 2005 г.
.Дигель Х. Проблемы легкой атлетики. Перев. из журнала «New Studies in Athletics», №4, 2004 г.
Эмоции в разных культурах
Я включил в эту книгу всё, что узнал об эмоциях за последние сорок лет и что, по моему убеждению, может помочь человеку улучшить его эмоциональную жизнь. Большая часть написанного мной – но не всё – подкрепляется результатами исследований других ученых, занимающихся изучением эмоций. Особая цель моих собственных исследований состояла в выработке профессионального умения читать и измерять проявления эмоций на лице. Обладая таким умением, я смог бы различать на лицах незнакомцев, друзей и членов семьи те нюансы, которые не замечают большинство людей, и благодаря этому я бы узнавал о них намного больше и вдобавок имел бы время для проверки своих идей с помощью экспериментов. Когда то, что я пишу, основывается на моих собственных наблюдениях, я подчеркиваю этот факт такими словами, как «по моим наблюдениям», «я уверен», «мне кажется…» А когда то, что я пишу, основывается на результатах научных экспериментов, я даю ссылку на конкретных источник, подкрепляющий мои слова.
Значительная часть того, что написано в этой книге, появилось под влиянием результатов моих межкультурных исследований выражений лица. Они навсегда изменили мой взгляд на психологию в целом и на эмоции в частности. Эти результаты, полученные в таких разных странах, как Папуа–Новая Гвинея, США, Япония, Бразилия, Аргентина, Индонезия и бывший Советский Союз, способствовали генерированию моих собственных идей о природе эмоций.
В ходе моих первых научных исследований, проведенных в конце 1950–х гг., я не проявлял вообще никакого интереса к выражениям лица. Все мое внимание было приковано к движениям рук. Мой метод классификации жестов позволял различать невротически и психотически депрессивных пациентов и оценивать, насколько улучшилось их состояние после лечения.
[1]
В начале 1960–х гг. ещё даже не было метода для непосредственного точного измерения сложных, часто очень быстрых движений лица, которые демонстрировали депрессивные пациенты. Я не имел представления о том, с чего начать, и не предпринял никаких реальных действий в этом направлении. Четверть века спустя, когда я разработал метод измерения движений лица, я вернулся к кинопленкам, на которых были сняты эти пациенты, и сумел сделать важные открытия, описанные в разделе 5.
Я не думаю, что в 1965 г. я перевел бы фокус моих исследований на изучение выражений лица и эмоций, если бы не два благоприятных события. Во–первых, Агентство передовых исследовательских проектов (АРМА) при министерстве обороны США выделило мне грант на исследование невербального поведения в разных культурах. Я не претендовал на получение этого гранта, но в результате разразившегося скандала главный исследовательский проект APRA (фактически служивший прикрытием для поддержки повстанцев в одной из южных стран) был прикрыт и выделенные на него деньги необходимо было потратить где–нибудь за рубежом на проведение исследований, неспособных вызвать никаких подозрений. По счастливому стечению обстоятельств я оказался в нужный момент в кабинете того человека, который должен был потратить эти деньги. Он был женат на уроженке Таиланда и находился под впечатлением от того, насколько отличались ее невербальные коммуникации от тех, которые были привычны ему. По этой причине он хотел, чтобы я выяснил, что в таких коммуникациях является универсальным, а что характерным только для конкретных культур. Поначалу эта перспектива меня не обрадовала, но я решил не отступать и доказать свою способность справиться и с этой задачей.
Я приступил к работе над проектом в полной уверенности в том, что выражения лица и жесты являются результатом социального научения и меняются от культуры к культуре, и так же считали те специалисты, к которым я первоначально обратился за консультацией: Маргарет Мид, Грегори Бейтсон, Эдвард Холл, Рэй Бердвистел и Чарльз Осгуд. Я вспомнил, что Чарльз Дарвин придерживался противоположного мнения, но был настолько уверен в его неправоте, что не дал себе труда прочитать его книгу, посвященную этому вопросу.
Во–вторых, большой удачей оказалась моя встреча с Сильваном Томкинсом. Он только что написал две книги об эмоциях, в которых утверждал, что выражения лица являются врожденными и универсальными для нашего биологического вида, но не имел доказательств в поддержку своих утверждений. Я не думаю, что когда–нибудь прочитал бы его книги или встретился с ним самим, если бы мы оба одновременно не представили в один и тот же научный журнал наши собственные статьи: он — об исследовании лица, а я — об исследовании движений тела.
[2]
На меня произвели огромное впечатление глубина и широта мышления Сильвана, но я считал, что он, подобно Дарвину, придерживался ошибочного представления о врожденности, а значит, и универсальности выражений лица. Я был рад тому, что в спор вступил еще один участник и что теперь не только Дарвин, написавший свою работу сто лет тому назад, оппонировал Мид, Бэйтсону, Бердвистелу и Холлу. Дело принимало новый оборот. Возник реальный научный спор между знаменитыми учеными, и я, едва перешагнувший тридцатилетний рубеж, получил возможность, подкрепленную реальным финансированием, попытаться разрешить его раз и навсегда, дав ответ на следующий вопрос: являются ли выражения лица универсальными или же они, подобно языкам, специфичны для каждой конкретной культуры? Перед такой перспективой нельзя было устоять! Меня не волновало, кто окажется прав, хотя я не думал, что прав будет Сильван.
[3]
В ходе моего первого исследования я показывал фотографии людям из пяти стран (культур) — Чили, Аргентины, Бразилии, Японии и США — и просил их оценить, какие эмоции отображались каждым выражением лица. Большинство людей в каждой культуре соглашались с тем, что выражения эмоций действительно могут быть универсальными.
[4]
Кэррол Изард, еще один психолог, которого консультировал Сильван и который работал в других культурах, провел практически тот же эксперимент и получил те же самые результаты.
[5]
Томкинс ничего не сказал мне об Изарде, а Изарду — обо мне. Сначала мы оба были недовольны тем, что практически одно и то же исследование одновременно выполняли два разных ученых, но для науки было особенно ценно, что два независимых исследователя пришли к одному и тому же выводу. По–видимому, Дарвин был прав.
Но как мы смогли установить, что люди из многих разных культур соглашались по поводу того, какая эмоция показывалась им на снимке, в то время как большое число умных людей придерживались совершенно противоположного мнения? Это были не просто путешественники, утверждавшие, что выражения лиц японцев, или китайцев, или представителей иных культур имеют разные значения. Бердвистел, уважаемый антрополог, специализировавшийся на изучении выражений лица и жестов (протеже Маргарет Мид), писал, что он отверг идеи Дарвина, когда обнаружил, что во многих культурах люди улыбаются, даже чувствуя себя несчастными.
[6]
Утверждение Бердвистела соответствовало точке зрения, доминировавшей в антропологии культур и по большей части в психологии в целом, согласно которой все имеющее социальную важность должно быть продуктом научения и, таким образом, изменяться от культуры к культуре.
Я примирил наши выводы об универсальности выражений эмоций с утверждениями Бердвистела о различии этих выражений в разных культурах с помощью идеи о
правилах отображения
. Эти правила, усваиваемые в результате социального научения и часто изменяющиеся от культуры к культуре, определяют, как следует управлять выражениями лица и кто, когда и кому может показывать свою ту или иную эмоцию. Именно благодаря этим правилам на большинстве публичных спортивных соревнований проигравший не показывает на лице печали или разочарования, которые он в действительности испытывает. Правила отображения воплощаются в типичном приказании родителей: «Убери эту самодовольную улыбку с лица». Такие правила могут требовать, чтобы мы ослабляли, усиливали, полностью скрывали или маскировали выражение той эмоции, которую мы в действительности испытываем.
[7]
Я проверил эту формулировку в ряде исследований, которые показали, что японцы и американцы имели одинаковые выражения лица, когда они в
одиночку
смотрели фильмы о хирургических операциях и катастрофах, но когда они смотрели те же фильмы в присутствии исследователя, то японцы в большей степени, чем американцы, маскировали выражение негативных эмоций на лице с помощью улыбки. Таким образом, наедине с собой человек показывает врожденные выражения эмоций, а на людях — управляемые выражения.
[8]
Так как антропологи и большинство путешественников наблюдали именно публичное поведение, то я имел собственные объяснения и доказательства его использования. Напротив, символические жесты, такие как утвердительные или отрицательные покачивания головой или поднятый в знак одобрения большой палец сжатой в кулак руки, безусловно, являются специфическими для данной культуры.
[9]
В этом Бердвистел, Мид и большинство других исследователей поведения человека были, безусловно, правы, хотя они и заблуждались в отношении выражения эмоций на лице.
Но здесь имелась одна лазейка, и если ее смог увидеть я, то смогли бы увидеть и Мид с Бердвистелом, которые, как мне было известно, искали любой способ поставить под сомнение мои результаты. Все люди, которых приходилось обследовать мне (и Изарду), могли усвоить западную манеру выражения эмоций на лице благодаря виденным им на кино–и телеэкране фильмам с участием Чарли Чаплина и Джона Уэйна. Научение через масс–медиа или контакты с представителями других культур могло объяснить, почему люди из разных культур одинаково оценивали эмоции на показываемых им фотографиях. Мне нужна была визуально изолированная от остального мира культура, представители которой никогда бы не видели ни кинофильмов, ни телепередач, ни журналов, а по возможности, и вообще никаких людей из другого общества. Если бы они оценивали выражения эмоций на показываемых им фотографиях точно так же, как жители Чили, Аргентины, Бразилии, Японии и США, то я бы оказался на коне.
Человеком, познакомившим меня с культурой каменного века, был невропатолог Карлтон Гайдусек, проработавший более десяти лет в самых глухих уголках Новой Гвинеи. Он пытался найти причину странной болезни под названием
куру
, которая уничтожила около половины представителей одного из таких малочисленных народов. Люди верили, что эта болезнь была наслана на них злым волшебником. К тому моменту, когда я впервые приехал на остров, Гайдусек уже выяснил, что причиной болезни был вирус замедленного действия с длительным инкубационным периодом. У местных жителей симптомы болезни, вызванной этим вирусом, начинали проявляться спустя несколько лет после заражения (подобным образом действует вирус, вызывающий СПИД). Но Гайдусек еще не знал, каким образом передается этот вирус. (Оказалось, что вирус передавался вследствие привычки к каннибализму. Эти люди не съедали своих врагов, которые погибали в сражении и, как предполагалось, были здоровыми и сильными. Они съедали только своих друзей, умерших от какой–нибудь болезни, в частности от куру. Они ели мясо сырым, и поэтому болезнь распространялась очень быстро. Через несколько лет за открытие медленных вирусов Гайдусек был удостоен Нобелевской премии.)
К счастью, Гайдусек понимал, что культуры каменного века вскоре полностью исчезнут, и поэтому израсходовал более сотни тысяч футов пленки на съемки нескольких фильмов о повседневной жизни представителей двух вымирающих культур. Сам он ни разу не видел своих фильмов: ведь для просмотра всех отснятых им кинопленок потребовалось бы почти шесть недель. Таким было положение дел, когда на сцене появился я.
Обрадованный тем, что хотя бы у кого–то возник научный интерес к его фильмам, Гайдусек предоставил в мое распоряжение отснятые им кинопленки, и мы с моим коллегой Уолли Фризеном потратили на их тщательное изучение целых полгода. Фильмы содержали два очень убедительных доказательства универсальности выражения эмоций на лице. Прежде всего нам ни разу не пришлось увидеть незнакомых выражений. Если бы выражения лица усваивались исключительно посредством научения, то тогда эти полностью изолированные от остального мира люди демонстрировали бы новые выражения, которых мы никогда не видели прежде. Но таких выражений мы не увидели.
Однако по–прежнему сохранялась возможность того, что эти знакомые нам выражения лица сигнализируют о совсем других эмоциях. Но, хотя из фильмов не всегда было понятно, что происходило с человеком до и после того, как у него на лице появлялось какое–то выражение, опрошенные нами местные жители подтвердили правильность наших интерпретаций. Если бы выражения лица сигнализировали о разных эмоциях в разных культурах, то тогда постороннему человеку, абсолютно незнакомому с данной культурой, было бы невозможно правильно интерпретировать увиденные им выражения.
Я пытался думать о том, как Бердвистел и Мид стали бы оспаривать это утверждение. Я представил себе, как они заявляют: «Совершенно не важно, что вы не увидели новых выражений; просто те, которые вы видели, имеют в действительности другой смысл. Вы правильно их отгадали потому, что получили подсказку из социального контекста, в котором они возникли. Вы никогда не видели выражение, которое было бы изолировано от того, что происходило прежде, после или в тот же самый момент. Но если бы вы его увидели, то не смогли бы определить, что оно означает». Чтобы закрыть эту лазейку, я пригласил Сильвана, проживавшего на Восточном побережье, провести неделю в моей лаборатории.
До его приезда мы отредактировали фильмы таким образом, чтобы он мог видеть только сами выражения, вычлененные из их социального контекста, т. е. фактически только лица, снятые крупным планом. Но Сильван не испытал никаких проблем. Каждая из его интерпретаций хорошо соответствовала социальному контексту, которого он не видел. Более того, он в точности знал, как он получал информацию.
Мы с Уолли могли лишь почувствовать, что за эмоциональное сообщение передавалось каждым выражением, но наши оценки носили интуитивный характер; как правило, мы не могли в точности сказать, какое послание направляло лицо, если только на лице не появлялась улыбка. Сильван же уверенно подходил к экрану и точно указывал, какие конкретные движения мышц лица сигнализировали о выражении данной эмоции.
Мы также захотели узнать его общее впечатление об этих двух культурах. Он заявил, что одна группа выглядела вполне дружелюбно. Члены второй группы были по характеру вспыльчивыми, очень подозрительными и имели гомосексуальные наклонности. Такими словами он описал представителей племени
анга
. Его оценки хорошо соответствовали тому, что нам рассказывал Гайдусек, работавший с этими людьми. Они периодически атаковали австралийских официальных лиц, пытавшихся основать поблизости государственную овцеводческую ферму. Это племя, по словам его соседей, отличалось крайней подозрительностью. А его мужская половина до вступления в брак имела только гомосексуальные связи. Через несколько лет этнологу Ирениусу Эйбл–Эйбесфельдту, попытавшемуся работать с этим племенем, пришлось в буквальном смысле спасать свою жизнь бегством.
После этой встречи я решил посвятить себя изучению выражений лица. Я должен был отправиться в Новую Гвинею и попытаться найти факты, подтверждающие то, что я считал верным: что по крайней мере некоторые выражения эмоций на лице являются универсальными. И я должен был разработать беспристрастный метод измерения изменений лица, чтобы любой другой ученый мог объективно узнать по движениям лица все то, что Сильван узнавал благодаря своей проницательности.
В конце 1967 г. я отправился на юго–восточное плоскогорье острова Новая Гвинея для обследования туземцев племени форе, которые жили в маленьких деревеньках, расположенных на высоте семи тысяч футов над уровнем моря. Я не знал языка форе, но с помощью нескольких местных юношей, учивших язык
пиджин
в миссионерской школе, я мог обеспечить перевод слов с английского на пиджин и далее на форе, а также обратный перевод. Я привез с собой фотографии разных выражений лица, большую часть которых дал мне Сильван для проведения исследований среди грамотных людей. (Ниже приведены три таких снимка.) Я также взял несколько фотографий людей из племени форе, отобранных с кинопленок, полагая, что эти люди будут иметь трудности с интерпретацией выражений лица европейцев. Я даже опасался, что они вообще окажутся не в состоянии понять смысл фотографий, поскольку прежде им не приходилось видеть ничего подобного. Ранее некоторые антропологи утверждали, что людей, которые никогда не видели фотографий, нужно учить тому, как интерпретировать эти изображения. Однако у людей из племени форе не было таких проблем; они сразу же поняли, что такое фотографии, и, по–видимому, для них не имело большого значения, какой национальности был сфотографированный человек – американцем, или из племени форе.
Трудность заключалась в том, чтобы правильно попросить их сделать то, что мне было нужно.
Они не имели своей письменности, и поэтому я не мог попросить их выбрать из списка то слово, которое бы описывало показанную эмоцию. Если бы мне нужно было зачитывать им список названий разных эмоций, то мне бы пришлось беспокоиться о том, чтобы они запомнили весь этот список, и о том, чтобы порядок зачитываемых слов не влиял на их выбор. По этим причинам я просто просил их придумать историю о каждом выражении лица. «Скажи мне, что происходит сейчас, из–за какого события в прошлом у человека возникло такое выражение и что должно произойти в ближайшем будущем. Процедура оказалась подобной медленному выдергиванию зубов. Я точно не знаю, было ли это обусловлено необходимостью работы через переводчика или полным отсутствием у них понимания того, что я хотел от них услышать или почему я хотел заставить это делать. Возможно также, что выдумывание историй о незнакомых людях не входило в число умений, которыми обладали представители племени форе.
Я действительно получил какие–то истории, но это стоило мне огромных затрат времени. После каждой такой встречи и я, и мои собеседники чувствовали себя обессиленными. Тем не менее я не испытывал недостатка в добровольцах, хотя народная молва сообщала о том, что выполнить задание, которое я даю, очень непросто. Однако имелся мощный стимул, заставлявший людей соглашаться разглядывать чужие фотографии: каждому, кто соглашался мне помочь, я давал кусок мыла или пачку сигарет. Эти люди не производили мыла, поэтому оно представляло для них большую ценность. Они выращивали табак, которыми набивали свои трубки, но курить мои сигареты, по–видимому, им нравилось больше.
Большинство их историй соответствовали той эмоции, которая, как предполагалось, отображалась на каждой фотографии. Например, глядя на снимок, показывающий то, что грамотные люди называют печалью, жители Новой Гвинеи чаще всего говорили, что у человека, показанного на фотографии, умер ребенок. Но процедура «вытягивания» историй была очень трудоемкой, а доказательство того, что разные истории соответствуют какой–то одной эмоции, представлялось трудной задачей. Я понимал, что должен действовать как–то по–другому, но не знал как.
Я также фотографировал спонтанные выражения лица и имел возможность фиксировать на пленке радостные взгляды людей, которым на дороге встречались их друзья из соседней деревни. Я специально создавал ситуации, способные вызвать нужные эмоции. Я записал на магнитофон игру двух мужчин на местных музыкальных инструментах и затем фотографировал их удивленные и радостные лица в то время, когда они впервые в жизни слушали свою музыку и свои голоса, записанные на магнитную ленту. Однажды я даже понарошку напал с резиновым ножом на местного мальчика, а скрытая камера снимала в это время его реакцию и реакцию его друзей. Все решили, что это была хорошая шутка. (Я благоразумно не стал изображать такое «нападение» на кого–то из взрослых мужчин.) Такие кинокадры не могли использоваться мной в качестве доказательств, так как те, кто полагал, что выражения эмоций на лице должны быть разными в разных культурах, всегда могли заявить, что я выбрал только те немногие случаи, когда на лицах людей появлялись универсальные выражения.
Я уехал из Новой Гвинеи через несколько месяцев — такое решение далось мне без труда, так как я жаждал привычного мне человеческого общения, которое было невозможно для меня в обществе этих людей, и привычной мне пищи, так как сначала я ошибочно решил, что вполне смогу обойтись блюдами местной кухни. Нечто, напоминающее какие–то части спаржи, которые мы обычно выбрасываем в мусорное ведро, надоели нам до последней степени. Это была авантюра, одна из самых увлекательных в моей жизни, но я по–прежнему беспокоился о том, что не смог собрать неопровержимых доказательств своей правоты. Я знал, что эта культура недолго будет оставаться в изоляции и что других культур, подобных этой, в мире осталось очень немного.
По возвращении домой я познакомился с методом исследований, который психолог Джон Дешил (John Dashiel) использовал в 1930–х гг. для изучения того, насколько хорошо маленькие дети могут интерпретировать выражения лица. Дети были слишком маленькими, чтобы читать, поэтому он не мог давать им список слов, из которого они могли бы делать выбор. Вместо того чтобы просить их придумать историю — как поступал я в Новой Гвинее, Дешил сам рассказывал им истории и показывал набор картинок. Все, что от них требовалось, это выбрать картинку, соответствующую рассказанной истории. Я понял, что этот метод подойдет и мне. Я просмотрел истории, рассказанные мне жителями Новой Гвинеи, чтобы выбрать те, которые чаще всего использовались при объяснении каждого случая выражения эмоций. Все они были довольно простыми: «К нему пришли друзья, и он этому очень рад; он разгневан и готов драться; его ребенок умер, и он испытывает глубокую печаль; он смотрит на что–то такое, что ему очень не нравится, или он видит то, что очень плохо пахнет; он видит что–то новое и неожиданное».
Возникла проблема с наиболее часто рассказываемой историей для чувства страха — об опасности, исходящей от дикой свиньи. Я вынужден был изменить ее, чтобы снизить вероятность ее применения к эмоциям удивления или гнева. Она стала выглядеть следующим образом: «Он сидит дома совсем один, и в деревне тоже никого нет. Дома нет ни ножа, ни топора, ни лука со стрелами. Дикая свинья останавливается перед дверью дома, и он смотрит на нее и испытывает страх. Свинья стоит перед дверью несколько минут, а он смотрит на нее с испугом; свинья не отходит от двери, а он боится, что свинья нападет на него».
Я сделал набор из трех фотографий, которые должны были показываться при прочтении одной из историй (пример приводится ниже). От испытуемого требовалось только указать на одну из фотографий. Я подготовил много наборов фотографий, так как не хотел, чтобы какая–то из них появлялась больше одного раза и человек мог делать выбор методом исключения: «О, эту я уже видел, когда слушал рассказ об умершем ребенке, а эту — когда мне рассказывали о готовности напасть на обидчика; значит, эта фотография имеет отношение к дикой свинье».
Я вернулся в Новую Гвинею в конце 1968 г. со своими историями и фотографиями и с несколькими моими коллегами, которые должны были помогать мне собирать данные.
[10]
(На это раз я взял с собой большой запас консервов.) Весть о нашем возвращении быстро разнеслась по острову, так как, кроме Гайдусека и его оператора Ричарда Соренсона (оказавшего мне большую помощь в мой первый приезд), очень немногие иностранцы, посетившие Новую Гвинею один раз, приезжали туда снова. Сначала мы сами проехали по нескольким деревням, но после того, как стало известно, что на этот раз мы просим выполнить очень легкое задание, к нам стали приходить жители самых удаленных уголков острова. Им нравилось наше новое задание и возможность получить кусок мыла или пачку сигарет.
Я специально позаботился о том, чтобы никто из нашей группы не мог делать непреднамеренных подсказок нашим испытуемым о том, какой эмоции соответствует та или иная фотография. Наборы фотографий были наклеены на прозрачные пластиковые страницы, при этом числовой код, написанный на обороте каждого снимка, мог быть виден только с обратной стороны страницы. Мы старались сделать так, чтобы невозможно было узнать, какой код соответствовал каждому выражению. Поэтому страница поворачивалась к испытуемому таким образом, чтобы человек, записывающий ответы, не мог видеть лицевую сторону страницы. Зачитывалась история, и испытуемый указывал на соответствующую фотографию, а один из нас записывал код снимка, выбранного испытуемым.
[11]
В течение всего нескольких недель мы обследовали более трехсот человек, т. е. около 3% всех представителей этой культуры, и полученных данных было вполне достаточно для проведения статистического анализа. Полученные результаты не вызывали сомнений для эмоций радости, гнева, отвращения и печали. Страх и удивление оказались практически неразличимы: когда люди слышали страшную историю, они с равной вероятностью выбирали выражение страха и выражение удивления, и то же самое наблюдалось, когда они слышали удивительную историю. Но страх и удивление дифференцировались от гнева, отвращения, печали и радости. До сих пор я не знаю, почему эти люди не различали страх и удивление. Возможно, проблема заключалась в наших историях, а возможно, эти две эмоции настолько тесно переплетались в жизни этих людей, что стали практически неразличимы, В культурах с преобладанием грамотного населения люди четко отличают страх от удивления.
[12]
Все наши испытуемые, за исключением двадцати трех, никогда не видели кинофильмов, телепередач или фотографий, не разговаривали на английском или на
пиджин
и не понимали этих языков, никогда не бывали в населенных пунктах на западе острова или главном городе их провинции и никогда не работали на европейцев. Двадцать три человека, составлявших исключение, видели кинофильмы, говорили по–английски и больше года учились в миссионерской школе. Результаты исследования не выявили никаких различий между большинством испытуемых, имевшим мало контактов с внешним миром, и теми немногими, кто эти контакты имел, а также между мужчинами и женщинами.
Мы провели еще один эксперимент, который оказался для испытуемых не таким простым. Один из людей, говоривших на пиджин, читал слушателям какую–то историю, а затем просил их показать, как бы выглядело их лицо, если бы эта история приключилась с ними. Я снимал на видео, как эти люди, ни один из которых не участвовал в первом эксперименте, придавали своим лицам требуемые выражения. Позднее эти неотредактированные видеозаписи были показаны студентам колледжа в США. Если бы выражения эмоций менялись от культуры к культуре, то тогда эти студенты не могли бы правильно их интерпретировать. Но американцам удалось идентифицировать все эмоции, кроме страха и удивления, — они путали их точно так же, как и жители Новой Гвинеи. Ниже приводятся четыре примера того, как выражают свои эмоции гвинейцы.
Я обнародовал результаты наших исследований на ежегодной национальной конференции антропологов в 1969 г. Для многих наши результаты оказались неприятным сюрпризом. Эти ученые были твердо убеждены в том, что поведение человека целиком определяется его воспитанием, а не врожденными качествами; отсюда следовало, что, несмотря на мои доказательства, выражения эмоций должны быть разными в разных культурах. Факт обнаружения культурных различий в
управлении
выражениями лица в моем эксперименте с японскими и американскими студентами был признан недостаточно убедительным.
Лучший способ рассеять сомнения оппонентов заключался в том, чтобы полностью повторить все исследования в другой примитивной изолированной культуре. В идеале, повторить исследования должен был кто–то другой — кто хотел бы доказать мою неправоту. Если бы такой человек обнаружил бы то же самое, что обнаружил я, то это бы очень укрепило мои позиции. Благодаря другому счастливому стечению обстоятельств эту задачу блестяще выполнил антрополог Карл Хайдер.
Хайдер недавно вернулся из Индонезии, точнее из той части страны, которая называется теперь Западным Арианом. Там он в течение нескольких лет занимался изучением другой изолированной группы туземцев из племени
дани
.
[13]
Хайдер сказал мне, что в моих исследованиях что–то не так, потому что люди племени дани даже не имеют слов для обозначения эмоций. Я познакомил его со всеми материалами моих исследований и предложил повторить мои эксперименты при следующем посещении этого племени. Его результаты в точности совпали с моими — даже в отношении неспособности четко различать удивление и страх.
[14]
Тем не менее даже сегодня не все антропологи убеждены в правильности моих выводов. Несколько известных мне психологов, занимающихся главным образом вопросами языка, указывают на то, что наши исследования среди грамотных людей, во время которых мы просили респондентов называть эмоцию, соответствующую конкретному выражению лица, не подтверждают принцип универсальности, так как слова, определяющие каждую эмоцию, не имеют идеального перевода на другие языки. То, как эмоции отображаются в языке, является, разумеется, продуктом культуры, а не эволюции. Но результаты обследования более чем двадцати грамотных культур Запада и Востока говорят о том, что мнение большинства представителей культуры о том, какая эмоция проявляется в данном выражении лица, оказывается одинаковым. Несмотря на проблему перевода, у нас никогда не возникало ситуации, в которой большинство людей в двух культурах приписывало бы разные эмоции одному и тому же выражению лица. Никогда! И разумеется, наши выводы опирались не только на те исследования, в ходе которых люди должны были описать фотографию каким–то одним словом. В Новой Гвинее мы использовали истории для описания события, вызвавшего эмоцию. Мы также просили их изображать эмоции. А в Японии мы фактически измеряли движения самого лица, показывая таким образом, что когда люди находятся в одиночестве, то при просмотре неприятного фильма у них работают одни и те же мышцы лица, кем бы эти люди ни были — японцами или американцами.
Другой критик с пренебрежением говорил о наших исследованиях в Новой Гвинее на том основании, что мы использовали не конкретные слова, а истории, описывающие социальные ситуации.
[15]
Он утверждал, что эмоции — это слова, хотя в действительности это не так. Слова являются лишь обозначениями эмоций, а не эмоциями как таковыми. Эмоция — это процесс, особый тип автоматической оценки, несущей на себе отпечаток нашего эволюционного и индивидуального прошлого; в ходе этой оценки мы ощущаем, что происходит что–то важное для нашего благополучия и совокупность физиологических изменений и эмоциональных реакций вступает во взаимодействие с текущей ситуацией. Слова — это лишь один из способов отображения эмоций, и мы действительно используем их, когда испытываем эмоциональное возбуждение, но мы не можем сводить эмоции только к словам.
Никто не знает наверняка, какое сообщение мы автоматически принимаем, когда видим чье–то выражение лица. Я подозреваю, что такие слова, как «гнев» или «страх», не относятся к числу обычно передаваемых нами сообщений, когда мы оказываемся в соответствующей ситуации. Мы используем эти слова, когда говорим об эмоциях. Гораздо чаще сообщение, которое мы получаем, очень напоминает то, которое мы получали благодаря нашим историям, — не абстрактное слово, а определенное ощущение того, что человек собирается делать в следующий момент, или того, что заставило человека испытывать какую–то эмоцию.
Еще один совершенно другой тип доказательств также поддерживает утверждение Дарвина о том, что выражения эмоций на лице универсальны и являются результатом нашей эволюции. Если выражения не нужно усваивать, то тогда те, кто рождаются слепыми, должны демонстрировать те же выражения эмоций, как и те, кто родились зрячими. Многие исследования на эту тему были проведены за последние шестьдесят лет, и их результаты неизменно подтверждали это предположение, особенно в отношении спонтанных выражений лица.
[16]
Результаты наших кросскультурных исследований стимулировали поиск ответов на множество других вопросов о выражениях эмоций: сколько выражений могут придавать своему лицу люди? Предоставляют выражения лица достоверную или же вводящую в заблуждение информацию? Могут ли люди «лгать лицом», подобно тому, как они лгут словами? Нам предстояло так много сделать и так много узнать. Теперь же мы имеем ответы на все эти вопросы, как и на многие другие.
Я выяснил, сколько выражений может принимать наше лицо: оказалось, что более десяти тысяч, и я определил те из них, которые имеют наиболее важное значение для наших эмоций. Более двадцати лет тому назад мы с Уолли Фризеном составили первый атлас человеческого лица, который состоял из словесных описаний, фотографий и последовательностей кинокадров и давал возможность измерять движения лица в анатомических терминах. Работая над этим атласом, я научился тому, как выполнять любые мышечные движения на моем собственном лице. Иногда для проверки того, что выполняемое мной движение было вызвано сокращением конкретной мышцы, я протыкал кожу лица иглой, чтобы обеспечить электростимуляцию и сокращение мышцы, создающей нужное выражение. В 1978 г. описание нашей методики измерения движений лица —
FACS
(
Facial Action Coding System
) «Система кодирования движений лица» — было выпущено отдельной книгой. С тех пор этот инструмент широко используется сотнями ученых из разных стран для измерения движений лица, а специалисты по компьютерам активно работают над тем, как автоматизировать и ускорить такие измерения.
[17]
За прошедшие годы я использовал FACS для изучения тысяч фотографий и многих тысяч выражений лиц, заснятых на кино–и видеопленку, и измерял каждое мышечное движение для каждого выражения эмоции. Я стремился узнать об эмоциях как можно больше, измеряя выражения лиц пациентов психиатрических клиник и людей с сердечно–сосудистыми заболеваниями. Я изучал также нормальных людей, которые показывались в выпусках новостей CNN или были участниками моих лабораторных экспериментов по провоцированию эмоций.
За последние двадцать лет я сотрудничал с другими учеными для выяснения того, что происходит в нашем теле и нашем мозге, когда выражение какой–то эмоции появляется на нашем лице. Подобно тому, как имеются разные выражения для гнева, страха, отвращения и печали, имеются и разные профили физиологических изменений в органах нашего тела, генерирующие для каждой эмоции свои уникальные ощущения. Наука только сейчас начинает определять модели работы головного мозга, лежащие в основе проявления каждой эмоции.
[18]
Используя FACS, мы научились выявлять на лице признаки, указывающие на то, что человек лжет. То, что я назвал
микровыражениями
, т.е. очень быстрые движения лица, продолжающиеся менее 1/5 секунды, являются важными источниками утечки информации, позволяющей узнать, какую эмоцию человек пытается скрыть. Неискренние выражения лица могут разоблачать себя разными способами: обычно они слегка асимметричны и их появление и исчезновение с лица происходит чересчур резко. Мои исследования по выявлению признаков лжи стали причиной моего сотрудничества с судьями, адвокатами и полицейскими, а также с ФБР, ЦРУ и с другими подобными организациями из дружественных нам стран. Я учил всех этих людей тому, как можно точнее определить, говорит ли человек правду или лжет. Эта работа помогла мне получить возможность изучить выражения лиц и эмоции шпионов, убийц, растратчиков, зарубежных национальных лидеров и многих других людей, с которыми профессор психологии обычно никогда не встречается лично.
[19]
Когда я написал уже больше половины этой книги, мне была предоставлена возможность провести пять дней в обществе его святейшества Далай–Ламы, чтобы обсудить с ним проблему деструктивных эмоций. В наших беседах принимали участие еще шесть человек — ученые и философы, которые также излагали свои воззрения.
[20]
Знакомство с их воззрениями и участие в дискуссии позволило мне познакомиться с новыми идеями, которые я отразил в этой книге. Тогда же я впервые узнал о взглядах на эмоции тибетских буддистов, и эти взгляды оказались совсем не похожими на те, которые выработались у нас на Западе. Я с удивлением обнаружил, что идеи, изложенные мной в разделах 2 и 3, оказались совместимыми с воззрениями буддистов, а взгляды буддистов предполагали расширение и уточнение моих идей, что и заставило меня существенно изменить эти разделы. Я узнал от его святейшества Далай–Ламы о многих разных уровнях познания, от эмпирического до интеллектуального, и поверил в то, что моя книга существенно выиграет от полученных мной знаний.
[21]
Эта книга не о буддистских взглядах на эмоции, но я действительно время от времени указываю на имеющиеся совпадения наших взглядов и на те моменты, когда благодаря этим совпадениям у меня возникли оригинальные идеи.
Одна из новых областей исследований, представляющих особый интерес для ученых, связана с изучением механизмов возникновения эмоций.
[22]
Многое из того, о чем я здесь писал, основывается на результатах таких исследований, но мы еще не столько знаем о нашем мозге, чтобы ответить на многие из вопросов, обсуждавшихся в этой книге. Мы действительно много знаем об эмоциональном поведении — вполне достаточно, чтобы ответить на самые главные вопросы о роли эмоций в нашей повседневной жизни. То, о чем я рассказываю в следующих разделах, основывается главным образом на моих собственных исследованиях эмоционального поведения, в ходе которых подробно изучались особенности, виденные мной в разных эмоциональных ситуациях во многих разных культурах. Осмыслив этот материал, я решил написать о том, что, как мне кажется, должны знать люди для лучшего понимания своих эмоций.
Хотя основу для написания этой книги обеспечили мне проведенные мной исследования, я сознательно выходил за рамки доказанного наукой, чтобы включить в книгу также и то, что, по моему мнению, является верным, но остается еще не доказанным с научной точки зрения. Я обращался к нескольким вопросам, которые, как мне кажется, небезынтересны людям, желающим сделать свою эмоциональную жизнь более комфортной. Работа над книгой дала мне новое понимание эмоций, и я надеюсь, что это новое понимание появится теперь и у вас.
