ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКИЙ РОМАНТИЗМ
а) ЖивописьЕсли родоначальницей классицизма была Франция, то “чтобы отыскать корни… романтической школы, — писал один из современников, — нам следует отправиться в Германию. Там родилась она, и там образовали свои вкусы современные итальянские и французские романтики”.
Раздробленная Германия не знала революционного подъема. Многим из немецких романтиков был чужд пафос передовых социальных идей. Они идеализировали средневековье. Отдавались безотчетным душевным порывам, рассуждали о брошенности человеческой жизни.
Выдающимся портретистом был Отто Рунге(1777—1810). Портреты этого мастера при внешнем спокойствии поражают интенсивной и напряженной внутренней жизнью.
Образ поэта-романтика увиден Рунге в “Автопортрете”. Он внимательно разглядывает себя и видит темноволосого, темноглазого, серьезного, полного энергии, вдумчивого, самоуглубленного и волевого молодого человека. Художник-романтик хочет познать себя.
Манера исполнения портрета быстрая и размашистая, будто бы уже в фактуре произведения должна быть передана духовная энергия творца; в темной красочной гамме выступают контрасты светлого и темного. Контрастность – характерный живописный прием мастеров-романтиков.
Уловить переменчивую игру настроений человека, заглянуть ему в душу всегда будет пытаться художник романтического склада. И в этом отношении благодатным материалом будут служить для него детские портреты. В портрете детей Хюльзенбек (1805)
Рунге не только передает живость и непосредственность детского характера, но и находит для светлого настроения особый прием, который восхищает пленэрные открытия 2-ой пол. XIX в. Фоном в картине является пейзаж, который свидетельствует не только о колористическом даре художника, восхищенном отношении к природе, но и о появлении новых проблем мастерского воспроизведения пространственных отношений, световых оттенков предметов на открытом воздухе.
Рунге одним из первых художников-романтиков поставил перед собой задачу синтеза искусств: живописи, скульптуры, архитектуры, музыки. Ансамблевое звучание искусств должно было выразить единство божественных сил мира, каждая частичка которого символизирует космос в целом.
Художник фантазирует, подкрепляя свою философскую концепцию идеями знаменитого немецкого мыслителя 1-ой пол. XVII в. Якоба Беме. Мир – некое мистическое целое, каждая частичка которого выражает целое. Данная идея родственна романтикам всего европейского континента. В стихотворной форме английский поэт и художник Уильям Блейк то же самое выразил так:
В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир – в зеркале песка,
В единой горсти – бесконечность
И небо – в чашечке цветка.
Цикл Рунге, или, как он его называл, “фантастико-музыкальная поэма” “Времена дня” – утро, полдень, ночь, — выражение этой концепции. Он оставил в стихах и прозе объяснение своей концептуальной модели мира. Изображение человека, пейзаж, свет и цвет выступают символами всегда изменчивого круговорота природной и человеческой жизни.
Другой выдающийся живописец-романтик Германии Каспар Давид Фридрих (1774—1840) предпочел всем другим жанрам пейзаж и писал на протяжении своей семидесятилетней жизни только картины природы. Основным мотивом творчества Фридриха является идея единства человека и природы.
“Прислушайтесь к голосу природы, который говорит внутри нас”, — дает наставление художник своим ученикам. Внутренний мир человека олицетворяет бесконечность Вселенной, поэтому, услышав себя, человек в состоянии постичь и духовные глубины мира.
Позиция вслушивания определяет основную форму “общения” человека с природой и ее изображения. Это величие, тайна или просветленность природы и сознательное состояние наблюдателя. Правда, очень часто в ландшафтное пространство своих картин Фридрих не позволяет “войти” фигуре, но в тонкой проникновенности образного строя раскинувшихся просторов ощущается присутствие чувства, переживания человека.
Субъективизм в изображении пейзажа приходит в искусство только с творчеством романтиков, предвещая лирическое раскрытие природы у мастеров 2-ой пол. XIX в. Исследователи отмечают в работах Фридриха “расширение репертуара” пейзажных мотивов. Автора интересуют море, горы, леса и разнообразные оттенки состояния природы в различное время года и суток.
1811—1812 гг. отмечены созданием серии горных пейзажей как результата путешествия художника в горы.”Утро в горах” живописно представляет новую природную реальность, рождающуюся в лучах восходящего солнца. Розовато-лиловые тона окутывают и лишают их объема и материальной тяжести.
Фридрих был тонким мастером морских пейзажей: “Возрасты”, “Восход луны над морем”,”Гибель “Надежды” во льдах”.
Последние работы художника – “Отдых на поле”, “Большое болото” и “Воспоминание об Исполиновых горах”,”Исполиновые горы” – череда горных кряжей и камней на переднем затемненном плане. Это, видимо, возвращение к пережитому ощущению победы человека над самим собой, радость вознесения на “вершину мира”, стремление к светлеющим непокоренным высям.
Чувства художника особым образом компонуют эти горные громады, и опять читается движение от тьмы первых шагов к будущему свету. Горная вершина на заднем плане выделена как центр духовных устремлений мастера. Картина очень ассоциативна, как любое творение романтиков, и предполагает различные уровни прочтения и толкования.
Фридрих очень точен в рисунке, музыкально- гармоничен в ритмическом построении своих картин, в которых старается говорить эмоциями цвета, световых эффектов. “Многим дано мало, немногим многое. Каждому открывается душа природы по-иному. Поэтому никто не смеет передавать другому свой опыт и свои правила в качестве обязательного безоговорочного закона.
Никто не является мерилом для всех. Каждый несет в себе меру лишь для самого себя и для более или менее родственных себе натур”, — это размышление мастера доказывает удивительную целостность его внутренней жизни и творчества. Неповторимость художника ощутима лишь в свободе его творчества – на этом стоит романтик Фридрих.
Более формальным кажется размежевание с художниками – “классиками” – представителями классицизма другой ветви романтической живописи Германии – назарейцев. Основанный в Вене и обосновавшийся в Риме (1809-1810) “Союз Святого Луки” объединял мастеров идеей возрождения монументального искусства религиозной проблематики.
Средневековье было излюбленным периодом истории для романтиков. Но в своих художественных исканиях назарейцы обратились к традициям живописи раннего Возрождения в Италии и Германии. Овербек и Гефорр были инициаторами нового союза, к которому позднее присоединились Корнелиус, Ю.Шнофф фон Карольсфельд, Фейт Фюрих.
Этому движению назарейцев соответствовали свои формы противостояния академикам-классицистам во Франции, Италии, Англии. Например во Франции из мастерской Давида выделились так называемые художники-“примитивисты”, в Англии – прерафаэлиты. В духе романтической традиции они считали искусство “выражением времени”, “духом народа”, но их тематические или формальные предпочтения, сначала звучавшие как лозунг объединения, через некоторое время превратились в такие же доктринерские принципы, как и у Академии, отрицаемой ими.
Искусство романтизма во Франции развивалось особыми путями. Первое, что отличало его от аналогичных движений в других странах, — это активный наступательный (“революционный”) характер. Поэты, писатели, музыканты, художники отстаивали свои позиции не только созданием новых произведений, но и участием в журнальной, газетной полемике, что исследователями характеризуется как “романтическая битва”.
Романтическая живопись во Франции возникает как оппозиция классицистической школе Давида, академическому искусству, именуемому «школой» в целом. Но понимать это нужно шире: это была оппозиция официальной идеологии эпохи реакции, протест против ее мещанской ограниченности.
Отсюда и патетический характер романтических произведений, их нервная возбужденность, тяготение к экзотическим мотивам, к историческим и литературным сюжетам, ко всему, что может увести от «тусклой повседневности», отсюда эта игра воображения, а иногда, наоборот, мечтательность и полное отсутствие активности.
Представители «школы», академисты восставали прежде всего против языка романтиков: их возбужденного горячего колорита, их моделировки формы, не той, привычной для «классиков», статуарно-пластической, а построенной на сильных контрастах цветовых пятен; их экспрессивного рисунка, преднамеренно отказавшегося от точности и классицистической отточенности; их смелой, иногда хаотичной композиции, лишенной величавости и незыблемого спокойствия.
Энгр, непримиримый враг романтиков, до конца жизни говорил, что Делакруа «пишет бешеной метлой», а Делакруа обвинял Энгра и всех художников «школы» в холодности, рассудочности, в отсутствии движения, в том, что они не пишут, а «раскрашивают» свои картины.
Борьба эта длилась почти полстолетия, романтизм в искусстве одерживал победы не легко и не сразу, и первым художником этого направления был Теодор Жерико (1791—1824) — мастер героических монументальных форм, который соединил в своем творчестве и классицистические черты, и черты самого романтизма, и, наконец, мощное реалистическое начало, оказавшее огромное влияние на искусство реализма середины XIX в. Но при жизни он был оценен лишь немногими близкими друзьями.
С именем Теодора Жарико связаны первые блестящие успехи романтизма. Уже в ранних его картинах (портреты военных, изображения лошадей) античные идеалы отступили перед непосредственным восприятием жизни.
В салоне в 1812 г. Жерико показывает картину “Офицер императорских конных егерей во время атаки”. Это был год апогея славы Наполеона и военного могущества Франции.
Композиция картины представляет всадника в необычном ракурсе “внезапного” момента, когда конь вздыбился, а всадник, удерживая почти вертикальное положение коня, повернулся к зрителю. Изображение такого момента неустойчивости, невозможности позы усиливает эффект движения.
Конь имеет одну точку опоры, он должен обрушиться на землю, ввинтиться в схватку, которая довела его до такого состояния. Многое сошлось в этом произведении: безусловная вера Жерико в возможность владения человеком своими силами, страстная любовь к изображению лошадей и смелость начинающего мастера в показе того, что раньше могла передать только музыка или язык поэзии – азарт боя, начало атаки, предельное напряжение сил живого существа.
Традиции такой динамики живописного повествования романтики у себя во Франции практически не имели, разве что в рельефах готических храмов, потому, когда Жерико впервые попал в Италию, он был ошеломлен скрытой силой композиций Микеланджело.
Картина Жерико заявила не только о рождении нового художественного таланта, но и отдала дань увлечению и разочарованию автора идеями Наполеона. С этой темой связаны еще несколько произведений: “Офицер карабинеров”, “Офицер кирасир перед атакой”, “Портрет карабинера”, “Раненый кирасир”.
В трактате “Размышление о состоянии живописи во Франции” он пишет о том, что “роскошь и искусства стали… необходимостью и как бы пищей для воображения, которое является второй жизнью цивилизованного человека… Не будучи предметом первой необходимости, искусства появляются лишь тогда, когда насущные потребности удовлетворены и когда наступает изобилие.
Такое понимание просветительской и гуманистической роли искусства было продемонстрировано Жерико после возвращения из Италии в 1818 г. – он начинает заниматься литографией, тиражируя самые разные темы, в том числе поражение Наполеона (“Возвращение из России”).
В то же время художник обращается к изображению гибели фрегата “Медуза” у берегов Африки, взволновавшему тогдашнее общество. Катастрофа произошла по вине неопытного капитана, назначенного на должность по протекции. Об аварии подробно рассказали спасшиеся пассажиры корабля – хирург Савиньи и инженер Корреар.
Погибающему кораблю удалось сбросить плот, на котором добралась горстка спасенных людей. Двенадцать дней их носило по бушующему морю, пока они не встретили спасение — судно “Аргус”.
Жерико заинтересовала ситуация предельного напряжения человеческих духовных и физических сил. Картина изображала 15 спасшихся пассажиров на плоту, когда они увидели на горизонте “Аргус”. “Плот “Медузы”явился результатом длительной подготовительной работы художника.
Он делал много набросков бушующего моря, портретов спасенных людей в госпитале. Сначала Жерико хотел показать борьбу людей на плоту друг с другом, но потом остановился на героическом поведении победителей морской стихии и государственной нерадивости.
Люди мужественно перенесли несчастье, и надежда на спасение их не оставила: у каждой группы на плоту свои особенности. В построении композиции Жерико выбирает точку зрения сверху, что позволило ему совместить панорамный охват пространства (видны морские дали) и изобразить, сильно приблизив к переднему плану, всех обитателей плота.
Движение строится на контрасте бессильно лежащих на переднем плане фигур и порывистого в группе, подающей сигналы проходящему кораблю. Четкость ритма нарастания динамики от группы к группе, красота обнаженных тел, темный колорит картины задают некую ноту условности изображения.
Но это не суть важно для воспринимающего зрителя, которому условность языка даже помогает понять и почувствовать главное: способность человека бороться и побеждать. Ревет океан. Стонет парус. Звенят канаты. Трещит плот. Ветер гонит волны и рвет в клочья черные тучи.
— Не сама ли это Франция, гонимая бурей истории? – подумал Эжен Делакруа, стоя у картины. “Плот “Медузы” потряс Делакруа, он плакал и, как безумный, выскочил из мастерской Жерико, в которой часто бывал.
Таких страстей не знало искусство Давида.
Но жизнь Жерико оборвалась трагически рано (он неизлечимо болел после падения с лошади), и многие его замыслы остались незавершенными.
Новаторство Жерико открывало новые возможности для передачи волновавшего романтиков движения, подспудных чувств человека, колористической фактурной выразительности картины.
Наследником Жерико в его поисках стал Эжен Делакруа. Правда, Делакруа было отпущено в два раза больше жизненного срока, и он сумел не только доказать правоту романтизма, но и благословить новое направление в живописи 2-ой пол. XIX в. – импрессионизм.
Прежде чем начать писать самостоятельно, Эжен занимался в школе Лерена: писал с натуры, копировал в Лувре великих Рубенса, Рембранта, Веронезе, Тициана… Молодой художник работал по 10-12 часов в сутки. Он помнил слова великого Микеланджело: ”Живопись – это ревнивая любовница, она требует всего человека…”
Делакруа после манифестационных выступлений Жерико хорошо представлял, что в искусстве наступили времена сильных эмоциональных потрясений. Сначала новую для него эпоху он пробует осмыслить через известные литературные сюжеты. Его картина “Данте и Вергилий”, представленная в салоне 1822 г., — попытка через исторические ассоциативные образы двух поэтов:
античности – Вергилия и Возрождения – Данте – посмотреть на кипящий котел, “ад” современной эпохи. Когда-то в своей “Божественной комедии” Данте взял в провожатые по всем сферам (рая, ада, чистилища) земли Вергилия. В сочинении Данте возникал новый возрожденческий мир путем переживания средневековьем памяти об античности.
Символ романтического как синтеза античности, Возрождения и средневековья возникал в “ужасе” видений Данте и Вергилия. Но сложная философская аллегория получилась хорошей эмоцианальной иллюстрацией предвозрожденческой эпохи и бессмертного литературного шедевра.
Прямой отклик в сердцах современников Делакруа попытается найти через свою собственную боль сердца. Горящие свободой и ненавистью к угнетателям молодые люди того времени сочувствуют освободительной войне Греции. Туда едет сражаться романтический бард Англии – Байрон.
Делакруа видит смысл новой эпохи в изображении уже более конкретного исторического события – борьбы и страдания свободолюбивой Греции. Он останавливается на сюжете гибели населения греческого острова Хиос, захваченного турками. В Салоне 1824 г. Делакруа показывает картину “Резня на острове Хиосе”.на фоне бесконечного пространства всхолмленной местности.
Которая еще кричит от дыма пожарищ и незатихающего сражения, художник показывает несколько групп израненных, обессиленных женщин и детей. Им остались последние минуты свободы перед приближением врагов. Турок на вздыбленном коне справа как бы нависает над всем передним планом и множеством находящихся там страдальцев.
Красивы тела, лица полоненных людей. Кстати, Делакруа позднее будет писать о том, что греческая скульптура была превращена художниками в иероглифы, спрятавшие настоящую греческую красоту лица и фигуры. Но, открывая “красоту души” в лицах поверженных греков, живописец настолько драматизирует происходящие события, что для сохранения единого динамического темпа напряжения он идет на деформацию ракурсов фигу.
В 1824 г. Делакруа потерял друга и учителя – Жерико. И он стал лидером новой живописи.
Б)живопись
В изобразительном искусстве романтизм наиболее ярко проявился в живописи и графике, менее выразительно – в скульптуре и архитектуре. Яркими представителями романтизма в изобразительном искусстве были русские живописцы-романтики. В своих полотнах они выразили дух свободолюбия, активного действия, страстно и темпераментно взывали к проявлению гуманизма.
Актуальностью и психологизмом, небывалой экспрессией отличаются бытовые полотна русских живописцев. Одухотворенные, меланхоличные пейзажи — опять та же попытка романтиков проникнуть в мир человека, показать, как живется и мечтается человеку в подлунном мире. Русская романтическая живопись отличалась от зарубежной. Это определялось и исторической обстановкой и традицией.
Особенности русской романтической живописи:
ŸПросветительская идеология ослабла но не потерпела крах, как в Европе. Поэтому романтизм не был ярко выражен.
ŸРомантизм развивался параллельно с классицизмом, нередко переплетаясь с ним.
ŸАкадемическая живопись в России еще не исчерпала себя.
ŸРомантизм в России не был устойчивым явлением, романтиков тянуло к академизму. К середине XIXв. романтическая традиция почти угасла.
Работы, относящиеся к романтизму, стали появляться в России уже в 1790-х годах (работы Феодосия Яненко “Путешественники, застигнутые бурей” (1796), “Автопортрет в шлеме” (1792). В них очевиден прототип – Сальватор Роза, весьма популярный на рубеже XVIII и XIX столетий.
Позднее влияние этого проторомантического художника будет заметно в творчестве Александра Орловского. Разбойники, сцены у костра, битвы сопровождали весь его творческий путь. Как и в других странах, художники, принадлежавшие к русскому романтизму, внесли в классические жанры портрета, пейзажа и жанровых сцен совершенно новое эмоциональное настроение.
В России романтизм начал проявляться вначале в портретной живописи. В первой трети 19 века она большей частью утратила связь с сановной аристократией. Значительное место стали занимать портреты поэтов, художников, меценатов искусства, изображение простых крестьян. Особенно ярко проявилась эта тенденция в творчестве О.А. Кипренского (1782 – 1836 гг) и В.А. Тропинина (1776 – 1857 гг).
Василий Андреевич Тропинин стремился к живой непринужденной характеристике человека, выраженной через его портрет. Портрет сына (1818), «Портрет А.С.Пушкина» (1827), «Автопортрет» (1846) поражают не портретным сходством с оригиналами, а необыкновенно тонким проникновением во внутренний мир человека.
Портрет сына — Арсения Тропинина — один из лучших в творчестве мастера. Изысканная, неяркая золотистая цветовая гамма напоминает валерную живопись XVIII в. Однако по сравнению с типичным детским портретом в романтизме XVIII в. здесь бросается в глаза непредвзятость замысла — этот ребенок позирует в очень малой мере.
Взгляд Арсения скользит мимо зрителя, одет он небрежно, ворот как бы случайно распахнут. Отсутствие репрезентативности — в необычайной фрагментарности композиции: голова заполняет почти всю поверхность холста, изображение срезано по самые ключицы, и тем самым лицо мальчика машинально придвинуто к зрителю.
Необычайно интересна история создания “Портрета Пушкина”. По обыкновению своему, для первого знакомства с Пушкиным Тропинин пришел в дом Соболевского на собачьей площадке, где тогда жил поэт. Художник застал его в кабинете возившимся со щенками.
Тогда же и был, видимо, написан по первому впечатлению, которое так ценил Тропинин, маленький этюд. Долгое время он оставался вне поля зрения преследователей. Только почти через сто лет, к 1914 году, его опубликовал П.М. Щекотов, который писал, что из всех портретов Александра Сергеевича он “наиболее передает его черты… голубые глаза поэта здесь наполнены особенного блеска, поворот головы быстр, и черты лица выразительны и подвижны.
Несомненно, здесь уловлены подлинные черты лица Пушкина, которые по отдельности мы встречаем в том или другом из дошедших до нас портретов. Остается недоумевать, — добавляет Щекотов, — почему этот прелестный этюд не удостоился должного внимания издателей и ценителей поэта”.
Объясняют это сами качества маленького этюда: не было в нем ни блеска красок, ни красоты мазка, ни мастерски написанных “околичностей”. И Пушкин здесь не народный “вития” не “гений”, а прежде всего человек. И вряд ли поддается анализу, почему в однотонной серовато-зеленой, оливковой гамме, в торопливых, будто случайных ударах кисти почти невзрачного на вид этюда заключено такое большое человеческое содержание.
Перебирая в памяти все прижизненные и последующие портреты Пушкина, этот этюд по силе человечности можно поставить рядом лишь с фигурой Пушкина, вылепленной советским скульптором А.Матвеевым. Но не эту задачу поставил перед собой Тропинин, не такого Пушкина хотел видеть его друг, хотя и заказывал изобразить поэта в простом, домашнем виде.
В оценке художника Пушкин был “царь-поэт”. Но он был также народным поэтом, он был своим и близким каждому. “Сходство портрета с подлинником поразительное”, — писал по окончании его Полевой, хотя и отмечал недостаточную “быстроту взгляда“ и “живость выражения лица”, изменяющегося и оживляющегося у Пушкина при каждом новом впечатлении.
В портрете все до мельчайшей детали продумано и выверено, и в то же время ничего нарочистого, ничего привнесенного художником. Даже перстни, украшающие пальцы поэта, выделены настолько, насколько придавал им значение в жизни сам Пушкин. Среди живописных откровений Тропинина портрет Пушкина поражает звучностью своей гаммы.
Романтизм Тропинина имеет отчетливо выраженные сентименталистические истоки. Именно Тропинин явился основателем жанрового, несколько идеализированного портрета человека из народа («Кружевница» (1823)). “И знатоки и не знатоки, — пишет Свиньин о “Кружевнце”, — приходят в восхищение при взгляде на сию картину, соединяющую поистине все красоты живописного искусства: приятность кисти, правильное, счастливое освещение, колорит ясный, естественный, сверх того, в сем портрете обнаруживается душа красавицы и тот лукавый взгляд любопытства, который брошен ею на кого-то, вошедшего в ту минуту.
Обнаженные за локоть руки ее остановились вместе со взором, работа прекратилась, вылетел вздох из девственной груди, прикрытой кисейным платком, — и все это изображено с такой правдою и простотой, что картину сию можно принять весьма легко за самое удачное произведение славного Греза.
В начале XIX века значительным культурным центром России являлась Тверь. Все выдающиеся люди Москвы бывали здесь на литературных вечерах. Здесь же молодой Орест Кипренский встретил А.С.Пушкина, портрет которого, написанный позднее, стал жемчужиной мирового портретного искусства, а А.С.
Пушкин посвятит ему стихи, где назовет его «любимцем моды легкокрылой». Портрет Пушкина кисти О. Кипренского – живое олицетворение поэтического гения. В решительном повороте головы, в энергично скрещенных на груди руках, во всем облике поэта сказывается чувство независимости и свободы.
Это о нем Пушкин сказал: «Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит». В работе над портретом Пушкина в последний раз встречаются Тропинин и Кипренский, хотя встреча эта происходит не воочию, а спустя много лет в истории искусств, где, как правило, сопоставляются два портрета величайшего русского поэта, созданные одновременно, но в разных местах – один в Москве.
Другой в Петербурге. Теперь это встреча равно великих по своему значению для русского искусства мастеров. Хоть и утверждают почитатели Кипренского, что художественные преимущества на стороне его романтического портрета, где поэт представлен погруженным в собственные мысли, наедине с музой, но народность и демократизм образа безусловно на стороне “Пушкина” тропининского.
Так в двух портретах отразились два направления русского искусства, сосредоточенные в двух столицах. И критики впоследствии будут писать, что Тропинин явился для Москвы тем, чем был Кипренский для Петербурга.
Отличительной чертой портретов Кипренского является то, что они показывают душевное обаяние и внутреннее благородство человека. Портрет героя, отважного и сильно чувствующего, должен был воплотить пафос свободолюбивых и патриотических настроений передового русского человека.
В парадном “Портрете Е.В.Давыдова”(1809) показана фигура офицера, который непосредственно явил собой выражение того культа сильной и храброй личности, который для романтизма тех лет был столь типичным. Фрагментарно показанный пейзаж, где луч света борется с мраком, намекает на душевные тревоги героя, но на лице его – отсвет мечтательной чувствительности. Кипренский искал ”человеческое” в человеке, и идеал не зеслонял от него личных черт характера модели.
Портреты Кипренского, если окинуть их мысленным взором, показывают душевное и природное богатство человека, его интеллектуальную силу. Да, у него был идеал гармонической личности, о чем говорили и современники, однако Кипренский не стремился буквально спроецировать этот идеал на художественный образ.
В создании художественного образа он шел от натуры, словно отмеряя, насколько далека или близка она к такому идеалу. В сущности, многие им изображенные находятся в предверии идеала, устемлены к нему, сам же идеал, согласно представлениям романтической эстетики, едва ли достижим, и все романтическое искусство лишь только путь к нему.
Отмечая противоречия в душе своих героев, показывая их в тревожные минуты жизни, когда меняется судьба, ломаются прежние представления, уходит молодость и т.п., Кипренский как будто переживает вместе со своими моделями. Отсюда – особая сопричастность портретиста к трактовке художественных образов, что придает портрету задушевный оттенок.
В ранний период творчества у Кипренского не увидишь лиц, зараженных скепсисом, разъедающим душу анализом. Это придет позже, когда романтическая пора переживет свою осень, уступая место иным настроениям и чувствам, когда рухнут надежды на торжество идеала гармонической личности.
Примечательно, что на лицах его героев не увидишь героической приподнятости, напротив, большинство лиц скорее печально, они предаются размышлениям. Кажется, что эти люди обеспокоены судьбой Росси, думают о будущем больше, чем о настоящем. В женских образах, представляющих жен, сестер участников знаменательных событий, Кипренский так же не стремился к нарочистой героической приподнятости.
Господствует чувство непринужденности, естественности. При этом во всех портретах столько истинного благородства души. Женские образы привлекают своим скромным достоинством, цельностью натуры; в лицах мужчин угадывается пытливая мысль, готовность к подвижничеству.
Эти образы совпадали с вызревающими этическими и эстетическими представлениями декабристов. Их мысли и чаяния тогда разделялись многими (создание тайных обществ с определенными социальными и политическими программами приходится на период 1816–1821 годов), знал о них и художник, и поэтому можно сказать, что его портреты участников событий 1812—1814 годов, образы крестьян, созданные в те же годы -своеобразная художественная параллель складывавшимся концепциям декабризма.
Яркой печатью романтического идеала отмечен “Портрет В.А.Жуковского”(1816). Художник, содавая портрет по заказу С.С.Уварова, задумал показать современникам не только образ поэта, которого хорошо знали в литературных кругах, но и продемонстрировать определенное понимание личности поэта-романтика.
Перед нами тип поэта, который выражал философски-мечтательное направление русского романтизма. Кипренский представил Жуковского в момент творческого вдохновения. Ветер растрепал волосы поэта, тревожно плещут ветвями деревья в ночи, едва видны развалины старинных строений.
Так и должен, казалось, выглядеть творец романтических баллад. Темные краски усугубляют атмосферу таинственного. По совету Уварова, Кипренский не дописывает отдельные фрагменты портрета, с тем чтобы “излишняя законченность” не погасила духа, темпераментности, эмоциональности.
Множество портретов написано Кипренским именно в Твери. Более того, когда он рисовал Ивана Петровича Вульфа, тверского помещика, тот с умилением глядел на стоящую перед ним девочку, его внучку, будущую Анну Петровну Керн, которой было посвящено одно из самых пленительных лирических произведений – стихотворение А.С.
“Молодой садовник” (1817) Кипренского, “Итальянский полдень” (1827) Брюллова, “Жнецы” или “Жница” (1820-е) Венецианова – произведения одного типологического ряда. Они ориентированы на натуру и писались явно с ее использованием. Однако задача каждого из художников – воплотить эстетическое совершенство простой натуры – вела к некоей идеализации обликов, одежды, ситуации ради создания образа-метафоры.
Наблюдая жизнь, натуру, художник переосмысливал ее, поэтизируя видимое. В этом качественно новом соединении натуры и воображения с опытом античных и ренессансных мастеров, рождающем образы, не известные искусству прежде, и заключается одна из особенностей романтизма первой половины XIX столетия.
Метафорическая природа, вообще свойственная этим работам Венецианова и Брюллова, была одной из самых важных черт романтического когда русские художники были еще плохо знакомы с западноевропейским романтическим портретом. “Портрет отца (А. К. Швальбе)” (1804) был написан Орестом Кипренским искусства и жанра портрета в особенности.
Самыми значительными достижениями русского романтизма являются работы в жанре портрета. Ярчайшие и лучшие примеры романтизма относятся к раннему периоду. Задолго до его путешествия в Италию, в 1816 году, Кипренский, внутренне готовый к романтическому мировоплощению, увидел новыми глазами картины старых мастеров.
Темный колорит, фигуры, выделенные светом, горящие краски, напряженная драматургия оказали на него сильнейшее воздействие. “Портрет отца”, несомненно, создан под впечатлением от Рембрандта. Но у великого голландца русский художник взял лишь внешние приемы.
“Портрет отца” — произведение абсолютно самостоятельное, обладающее собственной внутренней энергией и силой художественной выразительности. Отличительная особенность альбомных портретов — живость их исполнения. Здесь нет картинности — мгновенная передача увиденного на бумагу создает неповторимую свежесть графического выражения. Поэтому изображенные на рисунках люди кажутся нам близкими и понятными.
Иностранцы называли Кипренского русским Ван Дейком, его портреты находятся во многих музеях мира. Продолжатель дела Левицкого и Боровиковского, предшественник Л. Иванова и К. Брюллова, Кипренский своим творчеством дал русской художественной школе европейскую известность. Говоря словами Александра Иванова, «он первый вынес имя русское в Европу…».
Повышенный интерес к личности человека, свойственный романтизму, предопределил расцвет жанра портрета в первой половине XIX века, где собой доминантой стал автопортрет. Как правило, создание автопортрета не было случайным эпизодом. Художники неоднократно писали и рисовали себя, и эти произведения становились своеобразным дневником, отражающим различные состояния души и этапы жизни, и в то же время являлись манифестом, обращенным к современникам.
Автопортрет не был заказным жанром, художник писал для себя и тут, как никогда, становился свободен в самовыражении. В XVIII веке русские художники авторские изображения писали редко, лишь романтизм со своим культом индивидуального, исключительного способствовал подъему этого жанра.
Многообразие типов автопортрета отражает восприятие художниками себя как богатой и многогранной личности. Они то являются в привычной и естественной роли творца (“Автопортрет в бархатном берете” А. Г. Варнека, 1810-е), то погружаются в прошлое, словно примеряя его на себя (“Автопортрет в шлеме и латах” Ф. И. Яненко, 1792), или, чаще всего, предстает без каких-либо профессиональных атрибутов, утверждая значимость и самоценность каждого человека, раскрепощенного и открытого миру, ищущего и мечущегося, как, например, Ф. А. Бруни и О. А.
Орловский в автопортретах 1810-х годов. Готовность к диалогу и открытость, свойственные образному решению произведений 1810-1820-х годов, постепенно сменяются усталостью и разочарованием, погруженностью, уходом в себя (“Автопортрет” М. И. Теребенева). Эта тенденция отразилась в развитии портретного жанра в целом.
Автопортреты Кипренского появлялись, что стоит отметить, в критические минуты жизни, они свидетельствовали о подъеме или спаде душевных сил. Через свое искусство художник смотрел на себя. При этом он не пользовался, как большинство живописцев, зеркалом; он писал в основном себя по представлению, хотел выразить свой дух, но не облик.
“Автопортрет с кистями за ухом” построен на отказе, причем явно демонстративном, во внешней героизации образа, его классической нормативности и идеальной сконструированности. Черты лица намечены приблизительно, общо. Боковой свет падает на лицо, выделяя лишь боковые черты.
Отдельные отблески света падают на фигуру художника, погаснув на еле различимой драпировке, представляющей фон портрета. Все здесь подчинено выражению жизни, чувства, настроения. Это взгляд на романтическое искусство через искусство автопортрета. Причастность художника к тайнам творчества выражена в загадочном романтическом “сфумато XIX века”.
Почти одновременно с этим автопортретом написан и “Автопортрет в розовом шейном платке”, где воплощается другой образ. Без прямого указания на профессию живописца. Воссоздан облик молодого человека, чувствующего себя непринужденно, естественно, свободно.
Тонко построена живописная поверхность холста. Кисть художника уверенно наносит краски. Оставляя большие и малые мазки. Отменно разработан колорит, краски неярки, гармонично сочетаются друг с другом, освещение спокойное: свет мягко льется на лицо юноши, обрисовывая его черты, без лишней экспрессии и деформации.
Еще одним выдающимся потретистом был Венецианов. В 1811 году он получил от Академии звание академика, назначенного за “Автопортрет” и “Портрет К.И.Головачевского с тремя воспитанниками Академии художеств”. Это незаурядные произведения.
Подлинным мастерством Венецианов заявил себя в “Автопортрете” 1811 года. Он был написан иначе, чем писали себя в то время другие художники — А.Орловский, О.Кипренский, Е.Варнек и даже крепостной В. Тропинин. Всем им было свойственно представлять себя в романтическом ореоле, их автопортреты являли собой некое поэтическое противостояние по отношению к окружающему.
Исключительность артистической натуры проявлялась в позе, жестах, в необычайности специально задуманного костюма. В “Автопортрете” же Венецианова исследователи отмечают прежде всего строгое и напряженное выражение занятого человека … Корректную деловитость, отличающуюся от той показной “артистической небрежности”, на которую указывают халаты или кокетливо сдвинутые шапочки иных художников.
Веницианов смотрит на себя трезво. Искусство для него не вдохновленный порыв, а прежде всего дело, требующее сосредоточенности и внимания. Небольшой по размеру, почти монохромный по своему колориту оливковых тонов, исключительно точно написанный, он прост и сложен одновременно.
Не привлекающий внешней стороной живописи, он останавливает своим взглядом. Идеально тонкие обода тонкой золотой оправы очков не скрывают, а как бы подчеркивают зоркую остроту глаз, не столько устремленную на натуру (художник изобразил себя с палитрой и кистью в руках), сколько в глубину собственных мыслей. Большой широкий лоб, правая сторона лица, освещенные прямым светом, и белая манишка образуют светлый треугольник, прежде всего привлекающий взгляд зрителя, который в следующее мгновение, вслед за движением правой руки, держащей тонкую кисть, скользит вниз к палитре.
Волнистые пряди волос, дужки блестящей оправы, кругляшийся у ворота свободный галстук, мягкая линия плеча и, наконец, широкий полукруг палитры образуют подвижную систему плавных, текучих линий, внутри которых оказываются три главные точки: крошечные блики зрачков, и острый конец манишки, почти смыкающийся с палитрой и кистью. Такой почти математический расчет в построении композиции портрета сообщает образу частичную внутреннюю собранность и дает основание предполагать в авторе ум аналитический, склонный к научному мышлению.
Другое произведение – портрет Головачевского – задумано как своеобразная сюжетная композиция: старшее поколение мастеров Академии в лице старого инспектора дает наставления подрастающим талантам: живописцу ( с папкой рисунков. Архитектору и скульптору.
Но Венецианов не допустил и тени какой-либо надуманности или дидактичности в этой картине: добрый старик Головачевский дружески толкует подросткам какую-то прочитанную в книге страницу. Задушевность выражения находит поддержку в живописном строе картины: ее притушенные, тонко и красиво сгармонированные красочные тона создают впечатление умиротворенности и серьезности.
И в творчестве Орловского 1800-х годов появляются портретные работы, выполненных большей частью в виде рисунков. К 1809 году относится такой эмоционально насыщенный портретный лист, как “Автопортрет”. Исполненный сочным свободным штрихом сангины и угля (с подсветкой мелом)
, “Автопортрет” Орловского привлекает своей художественной цельностью, характерностью образа, артистизмом исполнения. Он вместе с тем позволяет разглядеть некоторые своеобразные стороны искусства Орловского. “Автопортрет” Орловского, безусловно, не имеет цели точного воспроизведения типического облика художника тех лет.
Перед нами – во многом нарочистый. Утрированный облик “артиста”, противополагающего собственное “я” окружающей действительности он не озабочен “благопристойностью” своей внешности: пышных волос не касались гребенка и щетка, на плече – край клетчатого плаща прямо поверх домашней рубашки с распахнутым воротом.
Резкий поворот головы с “мрачным” взглядом из-под сдвинутых бровей, близкий обрез портрета, при котором лицо изображается крупным планом, контрасты света – все это направлено на достижение основного эффекта противопоставления изображаемого человека окружению (тем самым и зрителю).
Пафос утверждения индивидуальности — одна из прогрессивнейших черт в искусстве того времени – образует основной идейный и эмоциональный тон портрета, но предстает в своеобразном аспекте, почти не встречающемся в русском искусстве того периода.
Подобные решения трудно найти в русском портретном искусстве того времени, где уже в середине XVIII века громко звучали гражданские и и гуманистические мотивы и личность человека никогда не порывала крепких связей с окружением.
Мечтая о лучшем, демократическом социальном устройстве, лучшие люди России той эпохи отнюдь не отрывались от реальной действительности, сознательно отвергали индивидуалистический культ “личной свободы”, расцветавшей на почве Западной Европы, врыхленной буржуазной революцией.
Это ясно проявлялось как отражение действительных факторов в русском портретном искусстве. Стоит только сопоставить “Автопортрет” Орловского с одновременным “Автопортретом” Кипренского (например, 1809 года), чтобы тотчас бросилось в глаза серьезное внутренне различие обоих портретистов.
Кипренский также “героизирует” личность человека, но он показывает ее подлинные внутренние ценности. В лице художника зритель различает черты сильного ума, характера, нравственную чистоту.
Весь облик Кипренского овеян удивительным благородством и гуманностью. Он способен различать “доброе” и “злое” в окружающем мире и, отвергая второе, любить и ценить первое, любить и ценить людей-единомышленников. Вместе с тем перед нами, несомненно, сильная индивидуальность, гордая сознанием ценности своих личных качеств.
Орловский по сравнению с Кипренским, как и с некоторыми другими русскими портретистами той поры, более ограниченно, более прямолинейно и внешне разрешает образ “сильной личности”, явно ориентируясь при этом на искусство буржуазной Франции. Когда смотришь на его “Автопотрет”, невольно приходят на память портреты А. Гро, Жерико.
Внутреннюю близость к французскому портретному искусству обнаруживает и профильный “Автопортрет” Орловского 1810 года, с его культом индивидуалистической “внутренней силы”, правда, лишенный уже резкой “набросочной” формы “Автопортрета” 1809 года или “Портрета Дюпора”.
В последнем Орловский так же, как и в “Автопортрете”, применяет эффектную, “героическую” позу с резким, почти перекрестным движением головы и плеч. Он подчеркивает неправильное строение лица Дюпора, его всклокоченные волосы, имея целью создать самодовлеющий в своей неповторимой, случайной характерности портретный образ.
“Пейзаж должен быть портрет”, – писал К. Н. Батюшков. Этой установки в своем творчестве придерживалось большинство художников, обращавшихся к жанру пейзажа. Среди явных исключений, тяготевших к пейзажу фантастическому, были А. О. Орловский (“Морской вид”, 1809); А. Г.
Варнек (“Вид в окрестностях Рима”, 1809); П. В. Басин (“Небо при закате в окрестностях Рима”, “Вечерний пейзаж”, оба – 1820-е). Создавая конкретные виды, они сохраняли непосредственность ощущения, эмоциональную насыщенность, достигая композиционными приемами монументального звучания.
Молодой Орлрвский видел в природе лишь титанические силы, не подвластные воле человека, способные вызывать катастрофу, бедствие. Борьба человека с разбушевавшейся морской стихией – одна из излюбленных тем художника его “бунтарского” романтического периода.
Она стала содержанием его рисунков, акварелей и картин маслом 1809 – 1810 гг. трагическая сцена показана в картине “Кораблекрушение”(1809(?)). В кромешной тьме, опустившейся на землю, среди бушующих волн тонущие рыбаки судорожно карабкаются на прибрежные скалы, о которые разбилось их судно.
Выдержанный в сурово-рыжих тонах колорит усиливает чувство тревоги. Грозны набеги могучих волн, предвещающих шторм, и в другой картине – “На берегу моря”(1809). В ней также огромную эмоциональную роль играет грозовое небо, которое занимает большую часть композиции.
Хотя Орловский не владел искусством воздушной перспективы, но постепенность переходов планов решена здесь гармоничнее и мягче. Более светлым стал колорит. Красиво играют на рыжевато-коричневом фоне красные пятна одежды рыбаков. Беспокойна и тревожна морская стихия в акварели “Парусная лодка”(ок.1812).
При всем драматизме и взволнованности чувств морские пейзажи Орловского не столько плод его наблюдений над атмосферными явлениями, сколько результат прямого подражания классикам искусства. В частности Ж. Верне.
Иной характер носили пейзажи С. Ф. Щедрина. Их наполняет гармония сосуществования человека и природы (“Терраса на берегу моря. Капуччини близ Сорренто”, 1827). Многочисленные виды Неаполя и окрестностей его кисти пользовались необычайным успехом и популярностью.
Создание романтического образа Петербурга в русской живописи связано с творчеством М. Н. Воробьева. На его полотнах город предстал окутанным таинственными петербургскими туманами, мягкой дымкой белых ночей и пропитанной морской влагой атмосферой, где стираются контуры зданий, и лунный свет завершает таинство.
То же лирическое начало отличает и исполненные им виды петербургских окрестностей (“Закат солнца в окрестностях Петербурга”, 1832). Но северная столица виделась художникам и в ином, драматическом ключе, как арена столкновения и борьбы природных стихий (В. Е. Раев “Александровская колонна во время грозы”, 1834).
В блистательных картинах И. К. Айвазовского ярко воплотились романтические идеалы упоения борьбой и мощью природных сил, стойкостью человеческого духа и умением сражаться до конца. Тем не менее большое место в наследии мастера занимают ночные морские пейзажи, посвященные конкретным местам, где буря уступает место магии ночи, времени, которое, согласно воззрениям романтиков, наполнено таинственной внутренней жизнью, и где живописные поиски художника направлены на путь извлечения необыкновенных световых эффектов (“Вид Одессы в лунную ночь”, “Вид Константинополя при лунном освещении”, оба – 1846).
Тема природной стихии и человека, застигнутого врасплох, – излюбленная тема романтического искусства, по-разному трактовалась художниками 1800-1850-х годов. Работы были основаны на реальных событиях, но смысл изображений не в объективном их пересказе.
Типичным примером может служить картина Петра Басина “Землетрясение в Рокка ди Папа близ Рима” (1830). Она посвящена не столько описанию конкретного события, сколько изображению страха и ужаса человека, столкнувшегося с проявлением стихии.
Корифеями русской живописи этой эпохи были К.П.Брюллов (1799 –1852 г.г.) и А.А. Иванов (1806 – 1858 г.г.). Русский живописец и рисовальщик К.П. Брюллов, еще будучи учеником Академии художеств, овладел несравненным мастерством рисунка. Творчество Брюллова обычно делят на до “Последнего дня Помпеи” и после. Что же было создано до….?!
“Итальянское утро” (1823), “Эрмилия у пастухов” (1824) по поэме Торкватто Тассо “Освобождение Иерусалима”, “Итальянский полдень” (“Итальянка, снимающая виноград”,1827), “Всадница” (1830), “Вирсавия” (1832) – все эти картины проникнуты светлой, нескрываемой радостью жизни.
Подобные произведения были созвучны ранним эпикурейским стихам Пушкина, Батюшкова, Вяземского, Дельвига. Старая манера, основанная на подражании великим мастерам , не удовлетворяла Брюллова и он “Итальянское утро”, “Итальянский полдень”, “Вирсавию” писал на открытом воздухе.
Работая над портретом, Брюллов писал с натуры только голову. Все остальное нередко ему подсказывало воображение. Плодом такой вольной творческой импровизации является “Всадница”. Главное в портрете — контраст разгоряченного, взвившегося животного с раздутыми ноздрями и сверкающими глазами и грациозной всадницы, спокойно сдерживающей иступленную энергию коня (укрощение животных — излюбленная тема классических скульпторов, Брюллов решил ее в живописи).
В “Вирсавии” художник использует библейский рассказ как предлог для показа обнаженного тела на открытом воздухе и передачи игры света и рефлексов на светлой коже. В “Вирсавии” он создал образ юной женщины, полной радости и счастья.
Обнаженное тело светится и сияет в окружении оливковой зелени, вишневой одежды, прозрачного водоема. Мягкие упругие формы тела красиво сочетаются с белеющей тканью и шоколадным цветом арабки, прислуживающей Вирсавии. Текучие линии тел, водоема, тканей придают композиции картины плавную ритмичность.
Новым словом в живописи стала картина “Последний день Помпеи”(1827-1833). Она сделала имя художника бессмертным и очень знаменитым при жизни.
Ее сюжет, по-видимому, был избран под влиянием брата Александра, усиленно изучавшего помпейские развалины. Но причины написания картины более глубоки. Гоголь подметил это, а Герцен говорил прямо, что в “Последнем дне Помпеи” нашли свое место, может быть, бессознательное отражение мысли и чувства художника, вызванные поражением восстания декабристов в России.
Сыграло свою роль и итальянское окружение Брюллова, которое могло ему поведать о революционных бурях, прокатившихся по земле Италии в предыдущие годы, о печальной участи карбонариев в годы реакции.
Грандиозная картина гибели Помпеи проникнута духом историзма, здесь показана смена одной исторической эпохи другой, подавление античного язычества и наступление новой христианской веры.
