Александр елисеев. геополитика жана парвулеско и культ великой матери
Российской читающей публике представлен очередной политический бестселлер — книга Жана Парвулеско “Путин и Евразийская империя”. (Издательство “Амфора”. СПб., 2006. Перевод с французского В.И. Карпеца).
Автор был давно уже известен кругу лиц, интересующихся идеями “новой правой”, “консервативной революции” и т. д. Теперь с его творчеством может ознакомиться более широкая аудитория, которой он представлен как “мистик, поэт, романист, литературный критик, знаток политических интриг, друг и конфидент многих европейских знаменитостей второй половины XX века (от Эзры Паунда и Юлиуса Эволы до Раймона Абеллио и Арно Брекера)”.
Из самого названия книги следует, что речь в ней идет о нынешнем президенте России. И, действительно, именно этому человеку посвящены многие ее страницы. Однако главный герой Парвулеско — вовсе не Путин, но… Земля, которая определяет поведение как отдельных людей, так и разнообразных человеческих сообществ. Эта глобальная реальность не просто существует — она живет, действует и творит. Ее проявления (именно так) — континенты, геополитические конструкции, страны и регионы — подобны субъектам. Они ведут глобальную и напряженную игру, заключают друг с другом разнообразные союзы или, напротив, вступают в ожесточенные схватки. География у Парвулеско действительно является священной — в отличие от идеологии. По его утверждению, “геополитика торжествует над идеологией” — и этим все сказано.
Неудивительно, что построения французского писателя-эзотерика оказали такое грандиозное воздействие на школу российского неоевразийства и лично ее основателя — Александра Дугина. Сам Дугин в своих работах часто ссылался на построения Парвулеско и вполне логично оказался автором послесловия к его книге.
Любая геополитическая мысль, в большей или меньшей степени, склонна к географическому детерминизму. Но у Парвулеско этот детерминизм окончательно приобретает характер какого-то мистического культа. Причем данный культ очень и очень напоминает языческий культ Великой Матери. В данном случае этот культ выступает в обличии мистической геополитики и не носит откровенно языческого характера. Более того, Парвулеско, в религиозном плане, — в рамках данной книги — ориентирован на католичество. Но только оно у него явственно носит дохристианские черты.
Вообще, складывается такое впечатление, что христианство для Парвулеско ценно именно постольку, поскольку содержит в себе какие-то черты, сближающие его с язычеством. Показательно, что в книге встречается терминология митраизма. Так, Парвулеско говорит о Sol Invictus (“Непобедимом Солнце”), а это типично митраистский оборот: “Что означает подобное зарнице явление Фридриха II Гогенштауфена и последнее, на заре нового времени, обретение им империи, явление вместе с ним имперского, солнечного — вмененного Непобедимому Солнцу, Sol Invictus” (с.146).
К слову, любопытно, что эта терминология употребляется в связи с фигурой Фридриха II, который по некоторым данным был скрытым митраистом. Само по себе это предположение, конечно, весьма сомнительно. Тем не менее, Фридрих был весьма неоднозначной фигурой — в том числе и в религиозном плане. Так, он испытывал симпатии к Православию: “Мы ищем правды … друзей наших и любезных соседей, по преимуществу же правду греков … которых папа, за нашу взаимную приязнь и любовь, воздвигая на нас свой ненаказанный язык, называет нечестивейшими и еретиками, хотя они — христианнейший род, самый крепкий в вере Христовой и самый правоверный…”.
Многозначительны в книге Парвулеско и пассажи типа этого: “…Проект оси Париж-Берлин-Москва требует шаманического, сакрального присутствия(выделено Жаном Парвулеско — А. Е.) всех наших предков”.
Но, пожалуй, ярче всего метафизические и одновременно геополитические устремления Парвулеско заметны, когда он говорит об Индии: “Что же касается самого индуизма, то он должен пройти внутреннюю эволюцию, впрочем, изначально заложенную в нем самом… совершить сверхисторическое восхождение к собственному первичному и одновременно окончательному концепту “Матери Индии”. Индийская традиция… содержит софианскую и мариальную концепцию последних времен, способную быть как переданной католицизму, так и восстановленной в индуизме. Более того, она тождественна обновленному, преображенному изнутри католицизму, открывающемуся уже догматически провозглашенному всеобщему верховенству Девы, Супруги Бога Живаго и Единственной Владычицы неба и земли, “Матери-Дурги”. Так произойдет теологическая и метафизическая встреча индуизма и католицизма, рождающая — точнее, являющая — их брак в новой имперской религии времен Планетарного архипелага и его Imperium Ultimum” (с. 342).
Автору этих строк не хотелось бы, в данном случае, выступать в роли конспиролога-моралиста и приписывать Парвулеско осознанное намерение подменить язычество христианством (хотя возможность такого замысла нельзя отвергать полностью). Однако в его книге налицо некоторые особенности европейского мышления, которые выражают суть нынешнего момента. А “момент” этот состоит прежде всего в том, что сама Европа сегодня стремительно исламизируется.
Исламизация эта в какой-то мере опирается на специфику европейского религиозного сознания (см. на эту тему статью Владимира Карпеца “Закат Закатов”). Западному христианству всегда был присущ креационизм, стремление разграничить Бога и человека, Творца и творение. Если в Православии существует исихастская мистика теозиса (обожения), предполагающая соединение с нетварными энергиями Божества (без соединения с Его сущностью), то католицизм признает только возможность спасения. Бог и человек здесь разделены пропастью, которую нельзя преодолеть. Можно только избежать падения в нее, но не более того. И это, в определенном плане, “роднит” западное христианство с исламом. Поэтому можно предположить, что нынешняя исламизация отвечает подсознательным чаяниям европейца, который отрекся от христианского монотеизма, но испытывает серьезный духовный дискомфорт. Он может, отказавшись от возврата к былому, выбрать вместо традиционной религии монотеизм еще более жесткого толка. Христианство с его идеей Богочеловечества, соединения в Личности Христа Божественной и Человеческой природ, все-таки неизбежно склоняется к тому, чтобы преодолеть пропасть между Творцом и Творением. Можно даже предположить, что великие европейские революции были некоторым слепым бунтом христианского сознания против отчужденности человека от Бога. Их теоретики выдвинули идеал человекобожия, обожествления человеческого начала.
Но со временем Европа начала осознавать все духовное ничтожество этого идеала, который не столько обожествляет человека, сколько устраняет из его жизни само Божественное. И возможно, что исламизация Европы станет ответом на этот духовный кризис.
Понятно, что далеко не все европейцы окажутся готовыми к возрождению авраамизма в исламском формате. На наших глазах возникает мощное движение сопротивления исламизации. Судя по всему, “патриархальному” исламизму суждено столкнуться с жестким противодействием феминистического неоязычества. Причем само это неоязычество примет формы католического традиционализма, т.е. будет внешне католическим, но внутреннее языческим учением. И в центре этого нео-католичества окажется дохристианский (или же постхристианский) культ Великой Матери, замаскированный под культ Богородицы.
Сделать это будет не так уж и трудно. В “авраамическом” католичестве существовало почти что языческое почитание Божией Матери. То есть западное христианство имело как бы два этажа. На одном из них обитал строгий креационизм, разводящий Творца и творение. А на другом — древнее язычество, которое их сводило — в культе Великой Матери.
Возможно, что такая двойственность была обусловлена характерным генезисом самой Ватиканской организации. Римская курия — Curia Roma — существовала еще за несколько веков до возникновения христианства. Она состояла из магистратов, выполняющих жреческие функции. Они именовались кардиналами, имеющими право отворять или же затворять cardo — ворота в иные миры. А возглавлял ее непогрешимый pontifex maximus, верховный жрец. Где-то в IV н. э. курия встала на сторону христианства и составила организационное ядро западного христианства. Не исключено, что языческое прошлое наложило некоторый весьма специфический отпечаток на западную христианскую традицию.
И надо отметить, что православные богословы вели (и ведут) неустанную полемику с этим самым “культом”. Вот, например, отрывок из учебного пособия для духовных академий: “В 1950 г. папа Пий XII провозгласил второй мариальный догмат — о воскресении и телесном вознесении (взятии , assumptio) Девы Марии на небо. Формулировка этого догмата допускает двоякую трактовку: она может относиться к переходу Богородицы в загробную жизнь как через смерть, так и помимо нее. Новый догмат явился логическим выводом из догмата о непорочном зачатии, ибо если Матерь Божия была изъята из общего закона первородного греха, то Ей, безусловно, даны и дары сверхъестественные — праведность и бессмертие, Она, подобно прародителям для грехопадения, не должна была подлежать закону телесной смерти…Если быть последовательным и в опоре на догмат о непорочном зачатии, католическим богословам остается два выхода. Первый — это отрицать саму возможность смерти Божией Матери, как это делают так называемые имморталисты (immortalis — бессмертный)…Если же считаться вместе с морталистами с фактом смерти Пресвятой Девы, то остается только провозгласить смерть Богородицы искупительной, а саму Святую Деву — искупительницей или соискупительницей, как об этом говорят и пишут и к чему склоняется современная мариология”.(“Православие и западное христианство”. Московская духовная академия. Издательство “Отчий дом”, 1995, с. 100–101).
Понятно, что оба вышеизложенных подхода находятся на грани языческого обожествления Богини-Матери. И Парвулеско как человек, по крайней формально принадлежащий католической традиции, также находится именно на этой грани (если только не переходит ее). Его тексты предельно мариоцентричны. Взять хотя бы такое утверждение: “Центром тяжести великой авангардной работы на “огненных духовных вершинах” всегда является божественная личность (выделено — А. Е.) Марии. Все совершается над Марией, в Марии, для Марии и вместе с Марией” (с. 186).
Надо сказать, что на Западе уже существует почва для возрождения культа Великой Матери. Влиятельное оккультное движение “Нью-Эйдж” — “Новая эпоха”, с которым связан принц Чарльз, включает в себя мощный ведьмовской культ Викка. Феминизмом пронизаны многочисленные неоязыческие культы Запада (десятки тысяч “адептов” состоят в одном только “Международном обществе друидов”), национал-анархистские и национал-либертарианские течения. Эти движения, так или иначе, продолжают традиции революционной Европы с ее псевдорелигией человекобожия. И они будут противостоять исламизации, используя для этого не стерильный язык политкорректности, но зажигательную риторику национал-революционеров и традиционалистов. Причем вполне вероятно, что многое будет взято из арсенала католицизма. (Показательно, что сам Парвулеско настроен резко отрицательно в отношении исламизма.)
В этом отношении будет не лишним вспомнить о бестселлере Елены Чудиновой “Мечеть Парижской богоматери”, который получил большой резонанс после известных волнений в Париже осенью прошлого года. В этой книге описывается грядущая исламизация Европы, которой противостоят две силы — католическое подполье и некие “маки” из Сопротивления, которое носит абстрактно-либертарианский характер. Автор произведения — женщина, главный герой — тоже (по имени “София”!), события разворачиваются вокруг бывшего Собора Парижской Божией Матери, приспособленной под мечеть… Любопытное совпадение, не правда ли?
Конечно, противостояние завтрашнего дня будет разворачиваться не между коренными европейцами, с одной стороны, и арабами и тюрками — с другой. Оно развернется между двумя Европами — 1) авраамической, строго креационистской, патриархальной и 2) неоязыческой, пантеистической и матриархальной. Первый этаж вступит в войну со вторым этажом.
Парвулеско, для которого геополитика есть некий культ Матери-Земли (Геи), живет на втором этаже. И мыслит он как типично западный человек. Между прочим, его “антиамериканизм”, который столь нравится многим “антиатлантистам”, изрядно преувеличен. Например, Парвулеско утверждает: “Имперское евразийское сообщество… призвано… поддержать — активно — здоровый национал-республиканский полюс Соединенных Штатов в его борьбе против субверсивной и саморазрушающейся демократии” (с.357).
Очевидно, что в битве за свою Европу он не прочь опереться на русские штыки (отсюда призывы к “освобождению” Россией Константинополя). А потом, может быть, и “избавить” саму Россию от “бремени” слишком уж “большой” территории. Иначе трудно понять, почему он настойчиво, из текста в текст говорит о России и “Великой Сибири” как о разных явлениях. Кстати говоря, для западноевропейских русофилов-националистов упования на нашу Сибирь в порядке вещей. Летом прошлого года мне уже пришлось откомментировать высказывание Жан Мари Ле Пена, сделанное им во время визита в Москву: “Европе нужна Россия, нужна Сибирь, а России нужно сотрудничество с Европой”. Тогда автор этих строк написал: “Здесь вполне откровенно указывается на Сибирь, которая Европе нужна. И воля ваша, но мне категорически не нравится это самое “нужна”. Обратим внимание: по Ле Пену, Европе нужна Сибирь, а России нужна не Европа, а всего лишь “сотрудничество с Европой”. Уж не означает ли это желание европейских “доброжелателей” заполучить Россию в качестве сырьевого придатка к их замечательной цивилизации? Создать великую Европу, в которой русские станут исправно добывать сырье, качая его в европейские столицы — парижы и берлины — из своего российского захолустья? И ведь кое-кому у нас такая схема может подойти. Пространство за Уралом так ведь и не освоено толком. Лень нам почему-то его осваивать. Вот и придет к кому-то в голову мысль пригласить европейцев — авось они помогут”. И надо сказать, что высказывания Парвулеско о Великой Сибири “напрягают” меня не меньше, чем лепеновские упования.
Подведем итог. Жан Парвулеско — очень интересный и яркий мыслитель. Тем не менее, основные его положения вряд ли подходят Православной Русской цивилизации. Они основаны на сугубо западном мировоззрении. Этого мыслителя нужно читать и изучать, брать некие полезные моменты на вооружение, но ни в коем случае не проникаться теми смыслами, которые он пытается нам сообщить.
P.S. Вы спросите — а как же Путин? А никак. Тексты Парвулеско — совсем о другом.
Ален де бенуа: метаполитика и поиски европейской идентичности
Одной из немногих европейских геополитических школ, сохранивших непрерывную связь с идеями довоенных немецких геополитиков-континенталистов, являются участники французской группы GRECE (Groupement de Recherche et d’Études pour la Civilisation Européenne – дословно «Группа Исследований и Изучения за Европейскую Цивилизацию»).
В прессе их окрестили «новыми правыми» (Nouvelle Droite), но сами они не считают, что их идеологическая позиция может быть квалифицирована как «правая» или как «левая» и не признают такого «названия». GRECE в течение нескольких десятилетий вплоть до настоящего времени издавала три периодических издания, посвященных политологии, социологии, геополитике, вопросам мировоззрения, культуры, искусства – «Elements», «Nouvelle Ecole» и «Krisis».
Представители GRECE считают, что в настоящее время «политические семейства» (партии, движения) окончательно разошлись с «идейными семействами»: в политике нет места мысли и философии. Поэтому они избрали иной путь воздействия на общество, который сами окрестили «метаполитикой».
Это направление возникло во Франции в 1960-е годы и связано, в первую очередь, с фигурой лидера движения — известного французского философа и публициста Алена де Бенуа[112].
Одним из фундаментальных принципов мировоззрения группы GRECE является обращение к «геополитике» в ее континентальной версии. Именно они возродили интерес к этой дисциплине в Европе, выведя ее из забвения[113].
Ален де Бенуа определяет свои приоритеты одним словом — «Европа». «Европу» он мыслит как самобытную цивилизацию, наследующую традицию различных индоевропейских народов и сложившуюся под преобладающим влиянием греческой и римской культуры.
Европейскую идентичность А.де Бенуа, однако, трактует в духе структуралистского подхода, считая, что самым ценным в ней являются «неизменные» ценности – мужества, чести, преданности разуму и красоте, порядку и этике. Эти ценности доминируют в период традиционного общества, но начинают постепенно забываться в эпоху Нового времени, когда Европа предпочитает технику культуре, наживу чести, национальные государства империям, рыцарскую иерархию доминации торговцев и лавочников.
Вслед за консерваторами и консервативными революционерами (О.Шпенглер, М.Хайдеггер, К.Шмитт и т.д.) А.де Бенуа отвергает «прогресс», «либерализм», «технократию», «индивидуализм» и другие политические формы Нового времени. Таким образом, он приходит к континентальной геополитике, к Европе как «цивилизации Суши».
Показательно, что А. де Бенуа прекрасно осознает сходство ситуации Европы и Третьего мира, разделенных двумя антагонистическими силами. Солидарность с движением деколонизации и обретения странами Третьего мира независимости он отразил в книге с выразительным названием: «Европа и Третий мир: одна и та же битва»[114].
Ален де Бенуа подхватывает идею «империи» в сочетании с идеей «прав народов», о которой говорил Карл Шмитт, и дает ей новое дыхание. Так группа GRECE, влияющая на широкие круги французского и европейского общества, становится центром возрождения европейской геополитики после определенного перерыва.
Ален де Бенуа жестко критикует Германию Гитлера, отвергая расизм, шовинизм, национализм и «модернизм» нацистской идеологии, но при этом привлекает внимание исследователей к движению «Консервативной Революции», их сложной и противоречивой, но чрезвычайно плодотворной с теоретической точки зрения позиции – консерваторов, оказавшихся жертвами и заложниками преступного режима.
А. де Бенуа, как и многие регионалисты, ратует за «Европу ста флагов»[115], «Европу этносов» и «Европу регионов», но вместе с тем за единое геополитическое и цивилизационное пространство, которое призвано восстановить сухопутное – римское – начало европейской культуры и отвернуться от технократического, материалистического и утилитарного — карфагенского – курса, которым пошел англосаксонский мир и который воплощен в планетарной политике и стратегии США.
Интересна эволюция взглядов Алена де Бенуа на СССР. Начав с классического тезиса европейского континентализма «ни Запад, ни Восток, но Европа», он постепенно пришел к тезису «прежде всего Европа, но лучше даже с Востоком, чем с Западом». На практическом уровне изначальный интерес к Китаю и проекты организации стратегического альянса Европы с Китаем для противодействия как «американскому, так и советскому империализмам» сменились умеренной «советофилией» и идеей союза Европы с Россией. В какой-то момент Ален де Бенуа заявит: «Я предпочту красную звезду советского офицера каске американского солдата».
После распада СССР русофилия Алена де Бенуа только возросла, и постепенно идея Европы, защищенной и от Запада (США, атлантизм) и от Востока (СССР, Россия), расширилась в своем континентальном измерении до теснейшего альянса с Россией-Евразией как с подлинным Heartland’ом.
Так евроконтинентализм, основанный на утверждении структурной европейской идентичности, сблизился с классическим евразийством.
Геополитика как метод современного политического анализа
Франсуа Тюаль строго определяет структуру современного геополитического анализа[168] в духе неореализма.
Каждое событие международной жизни, и особенно острое событие (напряженность, кризис, конфликт, переговоры), должно быть проанализировано вне контекста его сопровождающей дипломатической, идеологической и гуманитарной риторики. Необходимо холодно ответить на следующие вопросы:
Кто чего хочет?
От кого?
Как?
Почему?
Иными словами, необходимо идентифицировать акторов, проанализировать их мотивации, отметить создающиеся или распадающиеся альянсы – на локальном, региональном, континентальном или интернациональном уровнях.
Ф.Тюаль замечает, что геополитику нельзя назвать «строгой наукой» так как в каждой конкретной политической ситуации набор одних и тех же факторов иерархизируется по-разному, что не поддается однозначному механическому прогнозированию (как жизнь). Поэтому геополитика позволяет анализировать и прогнозировать, но не может заменить собой политику с ее открытой системой принятия решений.
Анализ каждой конкретной ситуации должен начинаться с понимания ее как цельного феномена, с непременным выяснением «интенциональности», «намеренности», в нем заложенных. Каждое геополитическое действие может быть сведено к иерархической сети установок, которые подчиняются либо логике амбиций, либо логике защиты от существующих угроз.
Как только амбиции акторов и угрозы для акторов выявлены в цельном феномене, геополитик анализирует средства, находящиеся в распоряжении сторон – диспозитивы.
Диспозитивы бывают дипломатические, военные и иные, специальные. Они также должны быть холодно проанализированы. Главным дипломатическим диспозитивом является «альянс».
Альянс бывает трех видов:
· во имя удовлетворения амбиций,
· во имя защиты от угрозы,
· во имя стабилизации региона.
Военный диспозитив состоит в имеющемся вооружении. В наше время эта категория является не статической, а динамической и многосторонней, поэтому геополитический анализ военного диспозитива атаки и нападения сводится к выяснению следующих вопросов:
Какое оружие производится самим актором?
Какое оружие экспортируется?
Куда?
Зачем?
Далее следует анализ диспозитива специальных средств. К ним Тюаль относит системы:
· шпионажа,
· контршпионажа, и
· актов (подразумевающих насильственные действия).
К «актам» он относит чаще всего террористические акты.
Геополитика заинтересована в анализе диспозитива специальных средств, то есть спецслужб по двум причинам:
· для осуществления своей деятельности спецслужбы должны иметь представление о настоящей интенции (намерении) актора, а не о том, что актор хочет протранслировать другим;
· инструментарий спецслужб является одним из самых эффективных для осуществления поставленных задач.
Именно этим определяется повышенный интерес Ф.Тюаля к спецслужбам и их деятельности, отраженный в его книге «Спецслужбы и геополитика»[169].
Следующий уровень геополитического анализа состоит в «пространственном ситуировании» события. Для этого геополитик предпринимает анализ «морфогенеза» данной территории: исследует, когда и каким образом сложились границы, как изменился политический строй в истории, каковые традиционные амбиции и угрозы, локализованные в пространстве соседних территорий и т.д.
Геополитический анализ позволяет корректно расшифровывать кризисы и восстанавливать их смысл. Вначале, рекомендует Тюаль, надо отбросить ту трактовку, которую предлагают широкие СМИ; она заведомо и во всех случаях является отвлекающим маневром.
Далее, необходимо четко локализовать очаг кризиса, корректно описать его структуру, участников, природу. Далее надо поместить этот очаг в более широкую локальную ситуацию, затем – в региональную, далее — в континентальную и международную (планетарную).
Корректное прочтение кризиса должно осуществляться одновременно на трех уровнях причинности (каузальности):
· ситуация: почему вчера, позавчера или позапозавчера было предпринято то или иное дипломатическое или военное действие;
· конъюнктура: каковы мотивации и амбиции конфликтующих сторон;
· структура: как причины конфликта выглядят в длительной перспективе порядка 50, 60 или 100 лет.
Если геополитику удастся получить достоверную информацию из области третьего диспозитива – диспозитива спецслужб, то его анализ упрощается, так как интенция акторов становится более ясной.
Э. шопрад, ф. туаль, п. лоро, п. беар: геополитика европейского неореализма
К умеренному евроконтинентализму склоняется группа французских геополитиков нового поколения, которых принято называть «неореалистами» во внешней политике. Эта группа сложилась вокруг «Французского геополитического журнала» («La Revue française de géopolitique»)
и Международной Академии Геополитики. Вдохновителями этой группы являются Франсуа Тюаль, Эмрик Шопрад, Паскаль Лоро и Пьер Беар. Их позиции отличаются от предшествующего поколения французских геополитиков школы Ива Лакоста (о чем речь пойдет дальше) тем, что они, в целом, принимают дуализм Суши и Моря и не стараются лишить геополитику ее конфликтологической составляющей.
Но в отличие от более последовательных евроконтиненталистов их антиатлантизм не носит ярко выраженного характера, то есть они остаются в рамках геополитики «береговой зоны», которую мы назвали «геополитикой-3» и которая будет рассматриваться нами отдельно.
Эту группу европейских реалистов можно отнести с равным основанием и к умеренным евроконтиненталистам, и к радикальным представителям «геополитики-3». То, что мы рассматриваем их все же в контексте «геополитики Суши», объясняется резкостью и предельной адекватностью геополитического анализа вдохновителя группы Франсуа Тюаля, осуществляемого, исходя из строго европейских интересов, а также эволюцией взглядов Эмрика Шопрада, чьи позиции отличаются нарастающим радикализмом и неприятием глобализации, атлантизма, что выражается, в частности, в его жесткой критике курса Президента Франции Николя Саркози на сближение с США и НАТО. Это стоило Э.
Шопраду научной карьеры и гонений в широкой прессе. Всегда тяготевший к континентализму, Э. Шопрад вынужден в такой ситуации выражать свои взгляды все более и более четко и однозначно. Э. Шопрад близок по взглядам к Алену де Бенуа и регулярно печатается в изданиях GRECE – в частности, в журнале «Elements».
Эмрик Шопрад занимается как вопросами общей геополитической теории[138], так и конкретным геополитическим мониторингом[139], что делает его особенно интересным. Он принимает дуальную топику классической геополитики и применяет ее к своему геополитическому анализу.
При этом сам он квалифицирует себя как носителя строго европейского подхода, определяя свое отношения к общему балансу сил. Э. Шопрад прослеживает продолжение «Большой Игры»[140] между Британией и Российской Империей в новых условиях, когда на место Британии встали США и НАТО, а Российская Империя, пройдя через период СССР, превратилась (в урезанном виде) в современную демократическую Российскую Федерацию.
И хотя основное напряжение складывается между клубом стран «либеральных демократий» (страны НАТО и их союзники) и странами «оси зла» (Северная Корея, Иран, Венесуэла, Боливия, Куба), истинной подоплекой системы международных отношений остается геополитическое противостояние атлантизма и Heartland’а, а «ось зла» — лишь отдельные сегменты «береговой зоны», над которыми «цивилизации Моря» пока не удалось установить полного контроля или которые из-под этого контроля вышли.
Э. Шопрад вместе с Франсуа Тюалем является соавтором «Словаря геополитики»[142].
Франсуа Тюаль, в свою очередь, может быть назван одним из ведущих современных французских геополитиков. В первую очередь, он известен документированными и скрупулезными анализами религиозных проблем, выстроенными на основании геополитического метода[143].
Ему принадлежат исчерпывающие исследования по геополитике Израиля[144] и еврейской идентичности и демографии[145], по геополитике буддизма[146], геополитике шиизма[147], геополитической истории православных народов[148].
Ф. Тюаль пишет несколько основательных работ по общим темам теоретической геополитики – «Конфликты идентичности»[149], «Контролировать и сопротивляться»[150], «Методы геополитики»[151], «Геополитические точки отсчета»[152], «Желание территорий»[153], «Международные точки отсчета: событие в контексте геополитики»[154], «Растолченная планета.
Расчленять и разыгрывать в лотерею: новый способ доминировать»[155]и т.д. Все эти работы интересны тем, что они представляют собой совершенно новый поворот в осмыслении геополитической топики. С одной стороны, они отталкиваются от классической геополитики, основы которой автор прекрасно усвоил и которым постоянно внутренне руководствуется.
Но, с другой стороны, Ф. Тюаль учел как развернутую критику геополитической классики, так и попытки нового осмысления геополитики в лево-либеральной умеренной школе Ива Лакоста (М. Фуше, Э. Куто-Бегари, Ф.Моро-Десфарж, Ж.-К.Рюфен, Ф.Жуайо и т.д.), которые представляют большой интерес с точки зрения анализа новых политических, социальных, информационных и экономических реалий.
В результате мы имеем выраженную современным языком полноценную геополитическую методологию, следующую основным силовым линиям классической геополитики, с признанием геополитического дуализма Суши и Моря, качественного пространства (Тюаль называет это «морфогенезом»), подвижных границ, законов экспансии, влияния ландшафта на культуру и т.д., но вместе с тем, учитывающую многообразие новых политических и социальных форм динамичного современного мира.
Не меньшего внимания заслуживают работы Ф. Тюаля, посвященные геополитическому анализу конкретных региональных проблем – конфликта вокруг Нагорного Карабаха[156], войны в Ираке[157], геополитике Латинской Америки[158], геополитике Кавказа[159], геополитике Каспия[160] и т.д.
И, наконец, чрезвычайно важными являются работы Ф. Тюаля, посвященные связи геополитики со спецслужбами[161] и тайными обществами (такими как франк-масонерия, которой Тюаль посвятил отдельное исследование — «Геополитика масонства»[162]).
К группе геополитиков «неореалистов» примыкает Паскаль Лоро, соавтор Ф.Тюаля по учебному пособию по геополитике[164], популярному во французских Университетах. Паскаль Лоро приоритетно сосредоточил внимание на сфере «геоэкономики», применив к анализу экономической ситуации полноценный геополитический аппарат.
Наряду с Эдвардом Люттваком[165], он считается специалистом мирового уровня в этой области. Его принадлежность к школе геополитиков-неореалистов сказывается в том, что он не подменяет экономическими закономерностями геополитические, как делают некоторые экономисты, критически настроенные к геополитике, но, напротив, вписывает экономические факторы, конфликты и проблемы современности в классическую геополитическую топику.
П. Лоро – cоредактор основательного исследования о геополитике Океана[166] в ее современном состоянии. В нем тщательно и скрупулезно анализируется структура «морской силы» на современном этапе.
С неореалистами сотрудничает еще один современный французский геополитик – Пьер Беар, разделяющий континенталистские идеи и являющийся автором программной работы c говорящим названием: «Геополитика для Европы: к новой Евразии»[167].
