«Неизмерима помощи рука»: медицинские сестры в годы Великой Отечественной войны – Челябинская областная библиотека для молодежи | 2021

Дополню немного о Друниной, по теме и не по теме)) Сначала не по теме))

Когда-то давно возник вопрос о том, откуда и почему вдруг в одном из стихотворений Друниной возникает наша Смоленщина.

Худенькой нескладной недотрогой
Я пришла в окопные края,
И была застенчивой и строгой
Полковая молодость моя.
На дорогах родины осенней
Нас с тобой связали навсегда
Судорожные петли окружений,
Отданные с кровью города.
Если ж я солгу тебе по-женски,
Грубо и беспомощно солгу,
Лишь напомни зарево Смоленска,
Лишь напомни ночи на снегу.

Есть два варианта для прототипа лирического героя стихотворения.

Первый – некий Комбат.

«Немцы рвались к столице – к концу лета Юле пришлось оставить госпиталь и идти рыть окопы. Там, во время одного из авионалетов, она потерялась, отстала от своего отряда, и ее подобрала группа пехотинцев, которым была очень нужна санитарка. Юля умела перевязывать… Правда, она с самого детства ужасно боялась крови, ей дурно становилось при виде даже крохотной ранки… Но комсомолка должна была воспитывать в себе железную волю. И Юля справилась со страхом перед кровавыми ранами, тем более, что очень скоро ей пришлось хлебнуть куда более серьезных опасностей. Пехотинцы попали в окружение, им пришлось выбираться, тринадцать суток они шли к своим: «Мы шли, ползли, бежали, натыкаясь на немцев, теряя товарищей, опухшие, измученные, ведомые одной страстью – пробиться! Случались и минуты отчаяния, безразличия, отупения, но чаще для этого просто не было времени – все душевные и физические силы были сконцентрированы на какой-нибудь одной конкретной задаче: незаметно проскочить шоссе, по которому то и дело проносились немецкие машины, или, вжавшись в землю, молиться, чтобы фашист, забредший по нужде в кусты, не обнаружил тебя, или пробежать несколько метров до спасительного оврага, пока товарищи прикрывают твой отход. А надо всем – панический ужас, ужас перед пленом. У меня, девушки, он был острее, чем у мужчин. Наверное, этот ужас здорово помогал мне, потому что был сильнее страха смерти».
Именно там, в этом пехотном батальоне – вернее, в той группе, что осталась от батальона, попавшего в окружение, — Юля встретила свою первую любовь, самую возвышенную и романтическую.
В стихах и в воспоминаниях она называет его Комбат – с большой буквы. Но нигде не упоминает его имени. Хотя память о нем пронесла через всю войну и сохранила навсегда. Он был ненамного старше ее… Красивый парень с голубыми глазами и ямочками на щеках. А может, красивым он стал потом, в воспоминаниях поэтессы, в ее воображении: «…конечно, помогала моя вера в комбата, преклонение перед ним, моя детская влюбленность. Наш комбат, молодой учитель из Минска, действительно оказался человеком незаурядным. Такого самообладания, понимания людей и таланта молниеносно выбрать в самой безнадежной ситуации оптимальный вариант я больше не встречала ни у кого хотя повидала немало хороших командиров. С ним солдаты чувствовали себя как за каменной стеной, хотя какие «стены» могли быть в нашем положении?».
Есть такая профессия – Родину защищать… Но у молодого учителя из Минска профессия была совсем другая – учить детей. Так же, как у влюбленной в него юной санитарки – совсем иное предназначение: писать стихи. Однако Родине в 1941 году воины и санитарки оказались нужнее учителей и поэтесс. И молоденький Комбат-учитель вдруг оказался прирожденным воином. Когда их осталось только девять человек, они вышли к немецкому переднему краю, и единственным местом, где они могли проскочить, оказалось минное поле. И Комбат пошел по полю, пошел на мины… Которые, к счастью, оказались противотанковыми и от веса человека не детонировали. Тогда он позвал за собой солдат. И уже на краю поля, когда они все почитали себя в безопасности, одна из мин оказалась противопехотной… Комбат погиб и два человека, которые шли за ним, тоже погибли. Юля уцелела. «Мина, убившая комбата, надолго оглушила меня. А потом, через годы, в стихах моих часто будут появляться Комбаты…».
http://www.drunina.ru/biography.html

Но…вроде бы Смоленск тут ни при чём.

А вот второй претендент на образ главного героя стихотворения – довольно известный поэт-фронтовик Николай Старшинов, участник боёв на Западном фронте (помощник командира пулеметного взвода), первый муж Юлии Друниной. Старшинов был тяжело ранен в 1943-м: во время наступления под Спас-Деменском ему перебило обе ноги.

И образ нашей Смоленщины появляется в стихах Старшинова неоднократно.

«Болота, населённые чертями,
Дороженьки, которым нет конца…
Смоленщина встречает нас дождями,
В которых больше, чем воды, свинца».
(«Болота, населенные чертями…», 1943)

«Красный лист трогая,
Чувствую тепло…
Вспомнилось многое,
Что давно прошло.

Только уменьшено
Чередою дней…
Вот и Смоленщина
Мы идем но ней.

Сплошь перелопачены
Берега Угры.
Дымом охвачены
Рощи и дворы.

Утро июльское
Подошло к реке…
Трехлинейка тульская
У меня в руке.

Мы – в наступлении.
И на берегу
Я с отделением
Все вперед бегу.

Лишь развевается
Полами шинель…
С треском взрывается
В синеве шрапнель.

Верный баллистике,
Ухает снаряд…
Листики,
Листики,
Листики парят.

Но под канонадою
Я бегу…
И вдруг –
Падаю,
Падаю,
Падаю на луг».
( из стихотворения «Листопад»)

Всё же, по-видимому, в стихотворении «Худенькой нескладной недотрогой…», помещенном выше, Друнина обращается к своему мужу, повоевавшему и на Смоленщине.

Приведу один впечатляющий факт из военной (медицинской) биографии Друниной: «В Эстонии Юля впервые реально лицом к лицу столкнулась с немцем – раньше немцы были для нее лишь враждебными безликими фигурами во мраке, да пулями прилетали, да артиллерийскими снарядами с неба сыпались, да минами в земле таились… А в этот раз она увидела немца так близко, что он ей даже показался человеком, таким же, как те ребята, с которыми рядом она воевала: «Полковая разведка притащила «языка». Перед тем, как передать его в штаб, ребята попросили меня «чуток отремонтировать фрица». «Фриц» — молодой обер-лейтенант – лежал на спине с закрученными назад руками. Светловолосый, с правильными резкими чертами мужественного лица, он был красив той плакатной «арийской» красотой, которой, между прочим, так не хватало самому фюреру. Пленного даже не слишком портили здоровенная ссадина на скуле и медленная змейка крови, выползавшая из уголка рта. На секунду его голубые глаза встретились с моими, потом немец отвел их и продолжал спокойно смотреть в осеннее небо с белыми облачками разрывов – били русские зенитки… <…> Что-то вроде сочувствия шевельнулось во мне. Я смочила перекисью ватный тампон и наклонилась над раненым. И ту же у меня помутилось в глазах от боли. Рассвирепевшие ребята подняли меня с земли. Я не сразу поняла, что случилось. Фашист, которому я хотела помочь, изо всей силы ударил меня подкованным сапогом в живот…».
http://www.drunina.ru/biography.html

В 1991 году Друнина покончила собой. Не только смерть второго мужа (А.Каплер, известный кинорежиссер) стала этому причиной, но и то, что не могла она видеть, наблюдать то, что происходило со страной в 90-е: «Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно, только имея крепкий личный тыл…»

Ухожу, нету сил. Лишь издали
(Всё ж крещёная!) помолюсь
За таких вот, как вы, — за избранных
Удержать над обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!

И всё же хочется, чтобы имя Друниной у любителей её поэзии ассоциировалось не с этими грустными строками, а со стихотворением Юлии Владимировны «О, Россия!»

О, Россия!
С нелегкой судьбою страна…
У меня ты, Россия,
Как сердце, одна.
Я и другу скажу,
Я скажу и врагу –
Без тебя,
Как без сердца,
Прожить не смогу…

Теперь по теме.

Зинаида Самсонова, о которой уже говорилось выше, погибла в 1944 г. в боях за белорусскую деревню Холм (Гомельская область).

Юлия Друнина посвятила ей очерк «Светлокосый солдат».

«Передо мной пожелтевший от времени наградной лист эпохи Великой Отечественной войны. В графе, очень официально озаглавленной: «Краткое конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг», казенным языком полкового писаря «изложено», как старший сержант Зинаида Самсонова, санинструктор 1-го батальона 667-го стрелкового полка Ромоданской стрелковой дивизии, кандидат в члены ВКП(б), «с первой группой бойцов 24 сентября 1943 года в районе села Сушки, Каневского района, форсировала реку Днепр…»

Как много стоит за этими скупыми строками!…

Девятнадцатилетняя Зина вызвалась добраться до правого берега с первым же взводом добровольцев. И вот по ночной реке двинулись превращенные в плоты понтоны. Но…

Столбом поставил воду
Вдруг снаряд. Понтоны — в ряд.
Густо было там народу —
Наших стриженых ребят…,
И увиделось впервые,
Не забудется оно:
Люди теплые, живые
Шли на дно, на дно, на дно…
Под огнем — неразбериха —
Где свои, где кто, где связь?
Только вскоре стало тихо — Переправа сорвалась…
Но вцепился в берег правый,
Там остался «первый взвод».

(Стихи А. Твардовского.)

И среди этих героев, «вцепившихся» в правый берег, была невысокая светло-русая девушка с круглым русским лицом и серыми спокойными глазами. Она то перевязывала раненых, то хваталась за автомат, отбиваясь от наседавших фашистов. Когда кончились патроны, Зина сражалась гранатами, снятыми с убитых врагов.

26 и 27 сентября немцы предприняли последние отчаянные усилия выбить русских с правого берега. Они ходили в контратаки по восемь раз в день. Под непрерывным минометным и пулеметным огнем девушка вынесла с поля боя тридцать тяжелораненых бойцов и офицеров. Но вынести и перевязать — это еще полдела. Чтобы спасти жизнь раненых, необходимо было спешно переправить их на левый берег.

И Зина грузит раненых на понтон. Снова кипящий Днепр, снова «переправа, переправа, берег левый, берег правый». А рядом — беспомощные люди, ищущие защиты у нее, молоденькой девушки, почти девочки.

Казалось, только чудо могло спасти их всех.

И чудо свершилось: понтон благополучно пристал к левому берегу. Девушка спешно погрузила раненых на повозки, пришедшие из санроты, и опять вспрыгнула на понтон, возвращавшийся на правый берег…

Снова читаю и перечитываю пожелтевший наградной лист: «Санинструктор Самсонова… достойна представления к званию Героя Советского Союза». Подпись командира полка. Дата — октябрь сорок третьего. Потом, в ноябре, слово «достойна» написал командир дивизии, к тому времени уже получившей наименование краснознаменной Ромодано-Киевской. Затем — командир корпуса, дальше — командующий армией. И, наконец, 3 июня 1944 года Указом Президиума Верховного Совета Зинаиде Самсоновой было присвоено звание Героя Советского Союза.

Но Зина уже не узнала об этом…

Пока наградной лист путешествовал по необходимым инстанциям, девушка воевала, спасала раненых, шла с армией вперед и вперед…

И когда еще не был подписан Указ, утверждающий бессмертную славу Зины Самсоновой, она погибла в бою за маленькую белорусскую деревню Холм, затерянную в болотистых чащах Полесья.

Военное счастье шло рядом с девушкой на Сталинградском и Воронежском фронтах, оно было рядом и в днепровском аду — без единой царапины вышла она из этих грандиозных боев. А тут, в полесской деревушке, счастье изменило светлокосому солдату…

Мне выпала честь быть однополчанкой этой удивительной девушки.

Когда меня, «начинающего» санинструктора, направили в батальон, которым (как шутили бойцы) «командовала Зинка», краснознаменная Ромодано-Киевская дивизия стояла на переформировке в прифронтовой полосе. После боев на Украине, после форсирования Днепра дивизия крайне нуждалась в отдыхе и пополнении.

С волнением подходила я к санвзводу: сейчас я увижу ту самую Зину Самсонову, о которой по фронтам уже ходили легенды.

Возле землянки, отличавшейся от других белым с красным крестом флагом, невысокая светло-русая девушка в ватных брюках старательно умывалась снегом. Я представилась ей по всей форме, щеголяя подчеркнутой выправкой новобранца. Зина чуть насмешливо осмотрела меня с головы до ног и задержала взгляд на задубевших от мороза сапогах.

— Форсишь? Или валенок нету? — вместо приветствия сердито спросила она.

— А что? — огорошенная таким приемом, ответила я вопросом па вопрос.

— А то, что обморозишь лапы, — повысила она голос. И так же сердито приказала: — Возьмешь мои валенки, если своих не нажила!

— А вы сами?

— А я привычная! — вдруг широко улыбнулась девушка и протянула мне шершавую руку: — Самсонова. Зина. И не «выкай» — я небось не старше тебя.

… В боях я оценила меткость солдатской шутки о том, что нашим батальоном «командует Зинка». Она всегда была впереди, а когда впереди девушка, можно ли мужчине показать свой страх? И тот, кто вдруг заколебался, кто не в силах был подняться под ураганным огнем, видел перед собой спокойные серые глаза и слышал чуть хрипловатый девичий голос: «А ну, орел, чего в землю врос? Успеешь еще в ней належаться!»

В батальоне нас, девушек, было всего две. Спали мы под одной шинелью, ели из одного котелка — можно ли не подружиться? Но дружбе этой суждено было очень скоро оборваться…

И сейчас, когда прошло уже много лет, мне трудно вспоминать о том, что случилось в один из январских дней на втором Белорусском фронте в районе неизвестной полесской деревушки Холм. Свою боль, свое горе я попыталась вложить в стихи, которые так и назвала — «Зинка».

Мы легли у разбитой ели. Ждем, когда же начнет светлеть. Под шинелью вдвоем теплее На продрогшей гнилой земле. — Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счет. Дома, в яблочном захолустье Мама, мамка моя живет. У тебя есть друзья, любимый, У меня лишь она одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом бурлит весна.Старой кажется: каждый кустик Беспокойную дочку ждет. Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счет…Отогрелись мы еле-еле. Вдруг — нежданный приказ: «Вперед!» Снова рядом в сырой шинели Светлокосый солдат идет…. Шла дивизия в бой без песен, Шла без митингов и знамен. В окруженье попал в Полесье Наш потрепанный батальон.Зинка нас повела в атаку, Мы пробились по черной ржи, По воронкам и буеракам, Через смертные рубежи.Мы не ждали посмертной славы — Мы хотели со славой жить! Почему же в бинтах кровавых Светлокосый солдат лежит?Ее тело своей шинелью Прикрывала я, зубы сжав. Белорусские ветры пели О рязанских глухих садах…Знаешь, Зинка, я — против грусти, Но сегодня она не в счет. Дома, в яблочном захолустье Мама, мамка твоя живет.У меня есть друзья, любимый, У нее ты была одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом бурлит весна.И старушка в цветастом платье У иконы свечу зажгла… Я не знаю, как написать ей, Чтоб тебя она не ждала.

… Письмо Зининой матери — Марии Максимовне — так и не было написано — не поднялась рука…

Пусть же мой очерк будет запоздалым письмом в то «яблочное захолустье», где и сейчас живет мать героини. Низко кланяюсь вам, дорогая Мария Максимовна. Мы никогда не забудем нашего светлокосого солдата, вашу Зину. Она была хорошей дочерью и вам, и своей второй матери — Родине».