Особенности стиля художественной литературы – Иностранный язык – KazEdu.kz

Московский  
государственный    лингвистический    университет.

Кафедра русского языка.

Реферат по книге Г. О. 
Винокура

“О языке художественной
литературы”

студента 1 курса 101кор. –
англ.  учебной группы

Акимова Ильи.

Москва 2003 год.
 ПЛАН

Введение.

Основная часть.  Нововведения Маяковского в литературный язык.

1 Слово и классы слов.

2 Слово внутри класса слов.

3 Слово во фразе.

4 Слово в предложении.

 Заключение.

Известный
языковед и литературовед советского периода профессор МГУ с 1942 года Григорий
Осипович Винокур (1896-1947) на протяжении своей творческой жизни занимался
вопросами истории русского литературного языка, текстологии, культуры речи. 
Основные труды его посвящены изучению языка и тваорчества А. С. Пушкина, А. С.
Грибоедова и В. В. Маяковского.

Книга Григория Осиповича Винокура“О языке
художественной литературы” в разделе “Анализ” даёт представление о возможностях
языка на примере творчества выдающегося поэта “серебряного
века”                      В. В.  Маяковского,широко использовавшего различные языковые
средства.

Прежде всего нужно
сказать, что свои новаторства  Маяковский не считал годными для употребления в
повседневной жизни. Но все его нововведения представляют большую ценность и
материал для исследования с филологической точки зрения, что и находит
отражение в книге Г. О.  Винокура.
Слово и классы слов.

Слова, как известно,  делятся на
изменяемые и неизменяемые, часть из которых выполняют такую же синтаксическую
функцию: как и изменяемые. Маяковский изменяет правилам современного языка,  делая
из несклоняемых склоняемые существительные (чаще всего это – фамилии и
иностранные слова). Интерес представляет то, по каким принципам он склоняет то
или иное слово так,  а не иначе.  В основном Маяковский руководствуется
звуковой формой слова : если слово заканчивается на твердый согласный то оно
относится к мужскому роду,  если на гласный – к женскому,  если на “о”, то к
среднему(хотя здесь попадаются исключения,  например: “Ромеов”,  “в бюре”).
Этот  стилистический прием придает тексту яркую фамильярную экспрессивность.
Интересно,  что Маяковский превращает в существительные транскрипцию
иностранных слов даже не являющихся существительными – “каторза”(от фр. 
cators-14),  “лимитеды” (от англ.  limited-ограниченный).

Любопытны случаи образования
существительных от наречий, происшедших когда-то от существительных.
Синтаксически любое слово может выступать в роли существительного,  но здесь
происходит морфологическая переделка:”мир обложен сплошным долоем”, ”сиял в
<. . . >нагише”(воскрешение слова “нагиш”, зарегестрированного у Даля как
“бедный, голый человек”),  “сыпало дребезгою звоночной” и т. д.

А так же случаи образования от
прилагательных :

 Идите голодненькие,

 потненькие,

 покорненькие, 

закисшие

                                    
в блохастом грязненьке (новаторство подчеркнуто суффиксом “еньк”).  Или только
синтаксически:”смотрела, кривясь,  в мое ежедневное “.

Применяется и способ
субстантивизации, например от местоимения “всяк”:

Ведь глазами

 видел

                                     
    каждый всяк,  где новаторство подчеркивается определением перед “всяк”.

Встречаются и случаи
субстантивизации и целых выражений:”. . . разве былая массовость “отченаша”
оправдывала его право на существование. . . ”(из статьи “Вас не понимают
рабочие и крестьяне”),  где часть выражения переходит из одного
морфологического класса в другой (нашего-наша), что соответствует
просторечному: “ в дом отдыхе “.  Этот же прием был использован еще до
Маяковского – в “Братьях Карамазовых” ;при включении в русский текст
иностранных выражений:”. . . чувство  сельского pater familias’а”(Герцен “Былое
и думы”)

Следующим значительным явлением в
творчестве Маяковского  является словообразование и словотворчество, когда к
основе одного класса он добавляет различные аффиксы. Эти процессы могут
протекать как внутри одного класса так и между разными классами слов. Сначала
рассмотрим второй вариант : образование существительных от глаголов-”рыд”, 
“фырком”,  “ор”-безприставочным (непродуктивным в современном языке,  но часто
употребимом в старинном народном языке) способом.  То же видим у Пушкина в
“Евгении Онегине “-”топ,  хлоп, шип”. Маяковский образует существительные от
любых частей и частиц речи, например, от глагольных междометий “звяк”, ”теньк”;
от действия добавлением суффикса “ло”-”заткните<. . . >орло”;
существительные, обозначающие результат действия,  – суффиксом “ево”:

 Бродвей сдурел. 

 Бегня и
гулево.                                                                                              

“Стальной изливаются леевой” –
“леева”(сущ. ж. р.  от “лить”).

Любопытен способ образования
притяжательных прилагательных : к основе присоединяется непродуктивный
суффикс-”слонячий”,  лаечный,  квартирошный,  трамвайский,  легкомыслой
головенке”, 
             или : 

   Вот и вечер

  в ночную жуть

  ушел до окон

  хмурый

  декабрый (качественное
прилагательное).

Также в поэзии Маяковского
наблюдаются неклассифицированные,  но,  безусловно,  любимые им
новообразования: ”серпастый молоткастый паспорт”,  “штыкастый еж”.  Или даже то
чего в русском языке быть не может: “кафейные двери”,  “поцелуйная сладость”, 
“мелочинным роем”,  “слух ухатый”. . .

Притяжательные прилагательные
имеют особое положение,  способствуют персонификации: “ущелья кремлевы “”не
дослушал скрипкиной речи” “губы вещины” “бумажкин вид”.  В современном языке от
этих существительных можно образовать только относительные прилагательные,  но
никак не притяжательные.  У Маяковского рядом стоят выражения “ущелья кремлевы”
и “вышки кремлевские”,  следовательно,  употребление той или иной формы зависит
от стилистической задачи- притяжательная форма употреблена для уничтожения
разницы между лицом и вещью (“что характерно для современного языка” Потебня).
С другой стороны Маяковский воскрешает древнерусскую традицию типа “сын
Владимиров”,  “зуб зверин”. Притяжательное прилагательное обусловливает
употребление существительного в значении особи,  чего и пытался достичь
Маяковский. Поэтому в творчестве поэта встречается множество притяжательных
прилагательных на “ий”, ”ов”, ”ин”, определяющих не вещи, а людей и
животных:”веселостью песьей”, ”человечьего мяса”, ”в лошажьи животы”, ”в
компании ангельей”, ”тома шекспирьи”; и даже два суффикса притяжательности “на
собачьевой площадке”.  Замечателен факт образования притяжательных
прилагательных от существительных и местоимений,  когда-то произошедших от
прилагательных:

Если ж                          
он

       
старший                     усвоит

                 сменит
мнение            мненье старшино.

 Под пером Маяковского начинают
изменяться и неизменяемые иноязычные слова: “с настойчивостью Леонардо
да-Винчевю”(хотя в данномслучае -тв. пад. , ед. ч. , ж. р. -формы на “-ин” и на
“-чный” совпадают Винокур склонен считать, что употреблена притяжательная
форма(“-ин”). В разговорном языке  чста замена притяжательной формы
качественной( “соль бертолетовая” вместо “бертолетова “).

Небезынтересна работа Маяковского
над сравнительной степенью прилагательных, особенно произошедших от
существительных. Например:”романнее”,  “чем дальше – тем ночнее”;а когда
указано исходное существительное пример становится нагляднее:

    Взлетел,

            простерся орел
самодержца

                                   
черней,  чем раньше,

                                                     
      злей,

                             
орлинее.                                                  Образуются у
Маяковского прилагательные и от наречий:  “ гимн еще почтее “. Или: “Ну, а меня
к тебе и подавней-я же люблю- тянет и клонит”. Интересно,  что современная
морфология не соотносят слова “давний” и “подавно”.

Ну и конечно, поэт не мог обойти
своим вниманием глагол – образует его и от наречий,  и от междометий,  и от
звукоподражаний:”расчересчурясь”,  “размерсился”,  “сердце изоханное”, 
“дундудеть”. Образование таких слов можно наблюдать в городской обиходной
речи,  хотя ей явно присуща форма на “-кать”(не “мерсить”,  а “мерсикать”).
Интересен случай со словом “дундудеть”,  где современное звукоподражание
наслаивается на древнее.

Многочисленны и продуктивны
случаи наращения приставки на обычную форму слова:”испешеходить”,  
“замашинив”,  “вытелю”. Здесь возможны два варианта : либо от беприставочного
глагола,   либо,  наращивая приставку на неглагол получаем приставочный глагол.
Винокур подмечает,  что и в общеупотребительном языке  от есть случаи
образования глаголов от имен наращением приставки “оформить” “укрупнить”,  но
этот способ не очень популярен в современном языке.  У Маяковского этим
способом производятся необычные образы:”обезночел”,  “разбандитят”.

 Подводя краткий итог,  Винокур
говорит об отсутствии семантической разницы для Маяковского от какой части речи
образовывать глагол. Если образуется от имени,  то обозначает деятельный
признак,  и все равно,  абстрактные,  конкретные или какие-либо другие
существительные берутся за основу:”развеерился”,  “иззахолустничается”
“головастить”,  “сгитарьте”, ”зарождествели”.  Винокур отмечает образование 
глаголов от имен собственных: фамилий-”чемберлениться”,  “муссолинит”, 
“убиганятся губы”(от парфюмерной фирмы houbigant);от географических названий-
“миссисипиться”.  Автор статьи считает недостаточно разработанной тему анализа
связи семантики и морфологии этих новообразований. По его мнению в некоторых
случаях промежуточные звенья словообразования пропущены:”озноенный”, 
“раскитаенные фамилии”.

Слово внутри
класса слов.

Как только у слова появляется
род,  слово вступает в морфологические отношения с другими словами.  Категория
рода определяется по двум признакам – семантическому и морфологическому.
Винокур замечает,  что Маяковский обычно сохраняет существительным род, 
присущий им в общеупотребительном языке, хотя иногда,  меняя суффиксы,  влияет
на категорию рода. Например:”пироженью рвотной”. Но так как Маяковский –
новатор в рамках (хотя бы сколько-нибудь) употребительного языка,  а языку это
явление не свойственно,  такие нововведения редки в творчестве поэта. Однако
можно найти такие примеры:иностранные слова типа рояль -“фильм – фильма”, ”зал
– зала – зало”; употребление явно подчинено рифме “муча перчатки замш”(далее
идёт “замуж”); больший интерес с точки зрения Винокура представляет
употребление таких вариантов с сатирической задачей (например,  присвоение
мужчине женского свойства):”взревел усатый нянь”(из поэмы “Хорошо” о Милюкове в
иммитации сцены разговора Татьяны и няни из “Евгения Онегина”):

Её

    утешает

              усатая няня,

видавшая виды,

                     Пэ Эн
Милюков. 
Другая мотивация изменения категории рода дляМаяковского – иммитация детского
языка:

Обезьян.

          Смешнее нет.

                           Что
сидеть,  как статуя?1

Человеческий портрет,

                            
даром, что хвостатая.

Варианты нововведений в категории
числа в поэзии Маяковскиого намного богаче – зачастую поэт,  заменяя
единственное число множественным  создаёт образы никак не ассоциирующиеся в
обыденной жизни с множественностью. Если имя собственное употребляется во
множественном числе этим выражается обобщённость,  подчёркивается риторичность
и, конечно,  свидетельствует об эмоциональности.

Это труднее,  чем взять

Если ударами ядр

                        Тысячи
Реймсов разбить удалось бы. . .

. . .  сдохнут Парижи,

                         
Берлины,

                                       Вены1
Здесь,  по мнению Винокура,  ярко просматривается связь с гиперболизмом
(особенно раннего ) Маяковского: “армиями Ромео и Джульетт”,  “Ллоид Джоржи
ревели со своих постов”. 

Любопытно употребление
абстрактных понятий во множественном числе.  Этим автор подаёт это понятие в
виде конкретизированного образа, олицетворения,  овеществления.  Употреблением
названия вещества во множественном числе Маяковский добивается
опрелмечиваемости,  так как перед читателем сразу встают сорта(обычное
употребление мн. ч.  с сущ.  веществ). Также употребление множественного числа
в этих случаях придаёт тексту экспрессию фамильярной речи.

Легло на город ргомадное горе

и сотни маленьких горь.
“Чтоб природами хилыми не сквернили скверы. . . ”. А вот с веществами:”Есть ли
наших золот небесней?”,  или “товары,  питья,  еды. . . ”.  Категория числа в
русском языке менее формальна,  чем категория рода,  хотя формально любое
существительное может стоять во множественном числе.  Это и использует Маяковский:
“. . . в мягких мебелях”.        ( Любопытно,  что во времена Пушкина форма
“мебелях” была вполне употребительной. )Категория числа даёт Маяковскому
богатую пищу для словотворчества:

Тащусь меж канавищ

                            
канав, 

                                      канавок.

Хлеба!

    Хлебушка!

           Хлебца!
А в стихотворении “Евпатория” поэт выстраивает целый ряд необычных форм от
слова евпатория-”евпаторийскую – евпаторийцами – евпаторийки – евпаторьяки –
евпаторьяне – евпаторёнки – евпаторьячьи – евпаторство”,  и что интересно,  к
каждому из этих слов Маяковский находит рифму. Обилие подобных форм можно
видеть и в других его стихах,  например,  в “Военно-морской любви”. 
Пристрастие к слову определяет частое употребление несвязанных морфем:
кто в глав,

  кто в ком,

         кто в полит,

                  кто в просвет,

                             
расходился народ в учреждения.
Или: “на заседании А-БЕ-ВЕ-ДЕ-ЖЕ-ЗЕкома”. И ещё:”-идите и обрящете- иди и
“рящь” её-”. Этот приём используется с разными стилистическими целями: для
иммитации крика толпы,  его истолкования; насмешки или сатиры; стилизации
деской речи; и,  по мнению Винокура,  просто ради творчества (особенно в ранних
футуристических работах)”как бы устраивая смотр словообразовательным средствам
языка”. На этой почве филолог сравнивает Маяковского с Хлебниковым и, выявляя
различия в принципах употребления нововведений,  всё-таки признаёт,  что
Хлебников повлиял на оформление стиля молодого Маяковского.

Винокур также говорит о смещении обычных
отношений слов с абстрактными и конкретными значениями. При этом слова
отвлечённые превращаются в вещи или живые организмы. Морфологически это
достигается присоединением суффиксов,  характерных другому семантическому
классу. Здесь возможно несколько вариантов:во-первых присоединение
увеличительных суффиксов к отвлечённым существительным (“духотище”, 
”красотищи”, ”войнищи”). Здесь наблюдается иммитация явлений фамильярной речи
типа “силища”,  ”хвостище”. Это и обусловливает понятность и экспрессивность
подобных конструкций. Во-вторых – присоединение уменьшительных суффиксов
(задача и принцип те же):”плачики”, ”нэпчик”, ”любовишки”, ”смертишек”. 
К этому же типу относятся случаи приращения увеличительных суффиксов к
существительным материалов:”лучище”, ”водища”,  “народина”. . . Есть и третий
случай,  когда увеличительные или уменьшительные суффиксы присоединяются к
именам собственным:”Бродвеище”, ”декабрик”, ”поцелуишко”, 
”потерийка”(любопытно, что здесь вычленяется новый суффикс “-ийк”, не
существующий в языке). Все эти приёмы служат для материализации понятий.

Есть в произведениях Маяковского и работа
обратная этой- создание обобщённых, отвлечённых,  собирательных понятий от
конкретных существительных:”бароньё”,  “стоэтажие”, ”рыхлотелье”, ”мещанья”,
”доисторичье”.         

Любопытно образование нового типа слов, 
женского рода,  заканчивающихся на мягкий согласный ”рабкорь”,  ”склянь”. 
Зачастую Маяковский берёт за основу действие или признак,  вытесняет привычные
суффиксы и получаются: ”нищь и голь”,  “лёгочь”,  ”ясь”,  ”ёжью кожи”,  ”в
жадности и в алчи”. Автор стихов не ограничивается этим: ”трелёр”(тот,  кто
издаёт трели), ”читаки”,  ”красавка”,  ”калекша”,  -все эти слова имеют
значение действующего лица, ведь в рамках будничной речи ему тесно. Именно
поэтому также создаются сложные слова. Винокур останавливается на четырёх
классах таких новообразований:1)с суффиксом “-ье”: тупорылье,  рыхлотелье, 
визголосие(интересно- не “визгоголосие”,  как по правилам языка). 2)слова,  основанные
на принципе теле-,  радио- : “радиосплетни”,  ”звездомедведья”,  ”молодолес”
(прилаг. ).

 3)сложением основ,  или,  точнее говоря,  сложением
слов: “людогусь”,  ”пролетариатоводец”,  ”дрыгоножество”. . . 
4)сложносокращённые слова (типа современного “хозрасчёт”): “млечпуть”, 
”самокритик-совдурак”.

Автор филологического труда также отмечает
большое количество сложных прилагательных.  Причиной этого он видит ритмические
особенности стиха а также “тяготение к “грандиозным” образам” (что характерно
для классицизма):”быстролётный”,  “мордой многохамной”,  “стодомым содомом”, 
“тысяче-миллионо-крыший волжских селений гроб”.  Принцип образования этих
неологизмов – книжный,  необычность и новизна – семантические.  Занятны
конструкции,  часть основы которых составляет определение: “крикогубый”, 
“быкомордая орава”,  “кудроголовым волхвам”,  причём отношения в этих
прилагательных сходны с отношениями существительного и приложения в
предложении. Маяковский имеет в виду “с губами – криком”, ”мордой – быком” и т.
д.  Такое истолкование Винокуром этих конструкций является новым к ним
подходом.

Также филолог отмечает,  что поэт не избегал и
обычного способа образования слов,  например,  “красноязыкий”,  ”звонконогие”, 
“лазоревосинесквозные”.  Иногда сложные прилагательные создают комический
эффект: “эскадры верблюдокорабледраконьи”. 
Не обошёл своим вниманием Винокур и способа образования слов присоединением
приставки “-раз”,  которая усиливает признак.  “Разужасная”,
”разувлекательный”, ”распробабкиной”,  “время . . .  распроститучье” и даже от
united – разЬюнайтед.  А когда эта приставка присоединяется к превосходной
степени прилагательного получается как бы превосходная степень в квадрате,  что
характерно не только для творчества Маяковского,  но и для разговорной речи:
“пресволочнейшая штуковина”,  ”распронаиглавнейший”.  То же видим и с
существительными: “рассоциализм”,  ”архиразиерархия”…

Довольно много у поэта новообразований в
приставочных глаголах.  Подробно Винокур не описывает этот приём (в связи с освещённостью
его в филологии), а останавливается на двух частных случаях:      

1)”вторичное наращение приставок на глаголы, 
уже снабжённые ими”[1]. 
Языковед выделяет здесь два случая: принцип – “испозолочено” (как в
древнерусском “изурезались”,  ”порастыкали”),  где наращение возможно из-за
потери первой приставкой свойств этой части слова:” изъиздеваюсь”.  Маяковский
тем самым воскрешает сложное слово,  превратившееся в современном языке в
простое.

2)отсечение дополнительных морфем (приставок и
суффиксов) от глагола.  Этим поэт обновляет восприятие слова: “ложите”, 
”взвидишь”,  ”Ну и сон приснит вам полночь-негодяйка”.  Винокур отмечает,  что
анализ его,  разумеется,  не полный,  но “общие тенденции намечены в некоторых
существенных отношениях”.

 Слово во фразе

Якобсон говорит,  что поэзия
Маяковского – это поэзия выделенных слов по преимуществу. Винокур в своей
работе пишет о том,  что с точки зрения версификационного анализа позиция
Якобсона верна,  но нужны синтаксические обоснования. Их он приводит в главе
“Слово во фразе”.
Дело в том,  что стиль Маяковского – это разобщённые отрывки,  связанные
семантически,  а не синтаксически. Поэтому при устранении синтаксической
зависимости речь превращается из связанного потока в обрывки,  которые превращаются
в строй независимых синтаксических единиц,  дополняющих друг друга своими
семантическими значениями без опоры на форму слов.  В то время как в языке
приняты конструкции “уехал вчера”,  “очень умён”,  у Маяковского чаще
встречается не “примыкание”,  а “обособление”[2]. 
Для поэта нет разграничений между “вы,  с вашей добротой. . . ” и “вы с вашей
супругой. . . ” т. е.  обособление доходит до крайних пределов( слова, 
семантически составляющие одно целое,  синтаксически разобщены и превратились в
несколько синтаксических целых.
Для того,  чтобы понять детали нужен более тщательный рвзбор.

Здесь Винокур выделяет несколько 
случаев: употребление изолированных именительных падежей (чаще поэт употребляет
их несколько подряд,  с опредедениями и без них,  но обязательно без
глаголов).  Функции таких конструкций различны: а)картинное изображение места и
обстановки действия,  обрисовка аксессуаров сюжета:

         Ночь.

              Надеваете лучшее
платье.
Или: Бульвар

          Машина.

                   Сунь пятак, – 

                                 
что-то повертится,

                                                      
пошипит гадко.
Или такой яркий пример из стихотворения “Про это”:
Лубянский презд.

             Водопьяный

                         вид
вот.                             
вот                               

              фон.

    В постели она.

                 Она лежит.

    Он.

       На столе телефон.

б)достижение “кинематографического эффекта”:

Мотоцикл.

           Толпа.

                  Сыщик.

                         
Свисток.
в)именительный падеж как исходный пункт для рассуждения.
г)употребление для лаконизма (например в автобиографии “Я сам”): “Беллетристики
не признавал совершенно.  Философия.  Гегель.  Естествознание.  Но главным
образом марксизм. ”
Как мы видим функции разные,  но смысл один – разобщённость именительных
падежей,  которые превращаются в независимые синтаксические целые,  связанные
семантически.  Это явление выделяется и в общеупотребительной речи,  что
отмечают Шахматов и Пешковский. Но они склонны толковать разобщённые
именитльные падежи как сказуемые,  а,  следовательно, как педложения.  Винокур
считает иначе: в синтаксических целых (которыми являются разобщённые
именитльные падежи) нет наклонения и времени,  поэтоу они не предложения.  Хотя
филолог отмечает аналогичную с предложениями функцию этих конструкций,  но
только с оговоркой,  что это достигается различными средствами. 

Другие именительные тоже не
сказуемые.

Отличие от существительных
синтаксических единств состоит в том,  что они разобщены с текстом,  что
придаёт новую художественную ценность слову.  Например,  числительные обычно не
употребляются без существительных,  но:

Четыре.

Тяжёлые, как удар.

“Кесарево Кесарю – Богу богово”.
Где именительный отделён от других определений.  Наиболее ярко разобщение видно
на примере конструкции “именительное ФРАЗА глагол”(Винокур склонен считать, 
что такая конструкция предложением не является). 

Морган.

         Жена.

                В корсетах.

                             
Не двинется.
Или: Москва.

           Вокзал.

                   Народу сонм.                                                  

  Набит,  что в бочке
сельди.
Изолированные именительные аналогичны по функции в тексте – т. к.  любые
синтаксические связи с текстом отсутствуют,  то они несут лишь смысловую
нагрузку,  которая и позволяет относить их к тексту.

Май стоял.

Позапрошлое лето.

Вещи.

      Всем по пять кило.

Лингвист говорит нам о сходных
конструкциях,  которые также встречаются в стихах Маяковского.  Если бы у
данного слова не было тире,  его можно было бы принять за прямое дополнение. 
Кто-то предлагал – сквозь Землю

                       до
Вашингтона кабель.  Здесь нет вопроса в винительном или именительном
падеже кабель,  да это и не важно т. к.  конструкция синтаксического смысла не
имеет.

 Или например: Обалдело дивились:

                             
выкрутас монограмма,

                             
дивились сиявшему серебром

                             
полированным. . .  
Монограмма синтаксически равна сиявшему !!!
Атак же: Картина третья.

       Развёртывается у
трамвая. – ТРИ отдельные синтаксические целые,  которые в обычном языке были бы
подлежащим,  дополнением и сказуемым ОДНОГО предложения.

Разобщённые именительные  –
частный случай “преодоления синтаксиса”(поэтому и короткая строка в творчестве
поэта и разброс слов,  обычно связанных). 

Скушно Пушкину.

                Чугунному
ропщется.

Были времена – прошли былинные. 
– здесь одно существительное употреблено в двух местах – сначала без
определения,  а затем определением. Поэтому повышается вес
прилагательного,  появляется возможность его субстантивизации. Вот и ещё пример
своеобразия языка Маяковского.

Другое словесное разобщение
достигается вытеснением зависимой формы независимой.

                                                 Пелагея,

                                                             
что такое?

                                                
где ещё кусок

             жаркое?
Вместо двупланоаой конструкции “кусок жаркого”,  этим и обусловлено такое
разделение на строки.
А вот ещё способ освобождения слова от синтаксических связей: слово, 
принудительно требующее дополнения,  употребляется без него.  “Я не могу на
улицах!”.

Независимое употребление разных
звеньев предложения приводит к отсутствию глагола там,  где по норме он нужен.
Но т. к.  основанием высказывания, как правило,  является независимый член
речи,  нет надобности в глаголе. Здесь нет предикации,  а есть нерасчленённый
способ выражения,  которым обладает каждое слово.

“Доглагольное” синтаксическое
построение делится на несколькослучаев.  1)восклицания:

Нагнали каких-то.

Блестящие!

В касках!

Нельзя сапожища!

Скажите пожарным. . .
2)Условные конструкции после если

Если б рот один,  без глаз,  без затылка –

сразу могла б поместиться в рот

целая фаршированная тыква.
3) Целевые конструкциипосле чтобы:

Глупые речь заводят:

чтоб дед пришёл,

чтоб игрушек ворох.

Одно обдумывает

                     мозг
лобастого,

чтобы вернее,

                 короче,

                         сжатее.
4) Иллюзия недоговорённости:

И когда говорят мне,  что труд, 
и ещё,  и ещё,

будто хрен натирают на
заржавленной тёрке. . .  (первоначально – “говорят про труд”).

Дальнейшим следствием этого
принципа является отсутствие союзов: Замечали вы –

                    качается

                    в каменных
аллеях

                    полосатое
лицо повешенной скуки. . .

                   
Иззахолустничается.

                    Станет –
Чита.
Иногда у Маяковского независимость получает грамматическое выражение:

Глаза у судьи – пара жестянок

мерцает в помойной яме. . .
Сказуемое тяготеет к сравнению (что можно наблюдать в древнерусской литературе:
“. . . а князь их – фота на голове. . . ”): красная

–
клюквы воз – щека.

Любопытно,  что между членами нет отношений
подчинения,  есть присоединение независимых членов. Синтаксическая
самостоятельность уравнивает все слова и уничтожает иерархию: Маленькая, 

                       но семья.

         Хорошо

                  и целоваться,

                                  и
вино.
Тот же смысл и при преобразовании других,  менее свободных категорий: “Мы
знаем,  кого мети!”,  “Поэзия – это сиди и над розой ной. . . ”

Зачастую видим  изменение ранга
слова,  например,  превращение предлога в наречие (занимательно,  что в
древности эти предлоги скорее всего и были наречиями):

И за,

и над,

и под,

и пред

домов дредноуты. . .
Иногда поэт производит инверсию и без перемены функции,  например:
Возрадуйтесь,

                        найден
выход

                                         из

        положенья этого. . .
Нередко он опускает предлоги,  тем самым замедляя онаречивание существительного
с предлогом: “По Красному морю плывут каторжане,  трудом выгребая
галеру”.  Или: “Склонилась руке. . . ”, где обозначение предмета,  к которому
обращено действие опять же подвержено древнерусской традиции (“. . . избивая
гуси и лебеди завтроку и обеду и ужине. ”).

Винокур отмечает,  что Маяковский
не любит подчинения,  а предпочитает свободные присоединительные конструкции :
Оскольких

                          можно

                                
упразднить, 

                                             
заменя

              добросовестным
“телевоксом”.

Испустит чих –

держусь на месте еле я. . .

Таким образом,  особенностью языка Маяковского является ослабление
синтаксической связи за счёт семантической; слово может быть синтаксическим
целым без иерархических отношений с другими словами.  Также в языке литературы
этого неординарного поэта нет различия между словом и предложением (что,  как
отмечает Винокур,  было присуще прародителю всего земного языка т. е. 
существовала одна единица общения – предложение -слово-звук-крик ).  О чём это
говорит? Нет,  совсем не об архаизации или стилизации – Маяковского трудно
представить человеком,  берущим что-либо из прошлого,  он жил самым
современным; это говорит о сохранении некоторых черт праязыка,  которые
интуитивно оживил и пустил в литературу Маяковский.

    4

Слово в выражении.

 Фразеология Маяковского представляет
соединение слов как носителей материальных значений. Выражение для него –
фразеологический аналог синтаксического целого(т. е.  предложения). 

“Фразеологическими сращениями
называются такие лексическо неделимые обороты,  обобщённо-целостное значение
которых не определяется значением составляющих его компонентов. ”[3] У Маяковского наблюдаем борьбу
с омертвением отдельного слова в фразеологическом сращении.  Слова
восстанавливают свои отдельные значения,  т. е.  происходит процесс,  аналогичный
тому,  что прослеживался в синтаксисе.  Поэт создаёт такие условия,  что слово
во фразеологизме должно ожить,  чтобы фраза была понятна.
1) употребление слова в его буквальном и примитивном значении,  что зачастую
слышим в разговоре детей . (После того,  как одна дама сказала,  что в каком-то
деле она собаку съела,  мальчик перед её появлением стал прятать своего щенка.
) Совершенно так же Маяковский пишет:

Она(буржуазия)-

из мухи делает слона

и после

продает слоновую кость.
Налицо разложение идеоматики: Если зуб на кого –

Кто из вас,

            из сёл,

                 из кожи вон, 

                              из
штолен

не шагнёт вперёд?!
Буквальность из кожи вон подчёркивается параллельными конструкциями: из
сёл,  из штолен. . .

И,  конечно,  разложение более
слабых конструкций:

“Как трактир мне страшен
ваш страшный суд”,

“Розданные Луначарским венки
лавровые сложим в общий товарищеский суп. ”

Или: Сегодня с денщиком:

                          ору ему

                                  
– Эй,

  наваксь

          штиблетину,

                       чтоб
видеть рыло в ней!-

  и конешно –

              к матушке,

                          а он
меня

                                    
к моей,

к матушке,

            к свет

                  к Елизавете
Кирилловне!

Такое употребление обусловливает
двойное восприятие – и целого,  и частей. С таким подходом поэт получает
возможность подбирать слова в выражения не боясь омонимии с фразеологизмами. 
“Сплошной ливень вспенил белый океан,  сшил белыми нитками небо и воду. ” В
данном случае наличие фразеологического сращения “шито белыми нитками” просто
игнорируется.
Это я

попал пальцем в небо,
доказал:
он – вор!
Принципы Маяковского дают богатый материал для каламбуров:

На земле

                    огней – до
неба. . .

          В синем небе

                         звёзд –

                               до
чорта.

Метафора – это подмена одного
значения слова другим[4];
в общеупотребительном языке есть разграничение сочетаемости слов вообще и
метафор в частности.  Поэтому мы говорим: “духовные искания” но “поиски
работы”.

А у Маяковского : Я

                ногой,  распухшей
от исканий

              обошёл. . .
Тут оживает первоначальное значение (которое не зависело от контекста).

в сердце таком

слова ничего не тронут :

трогают их революций штыком.
Это четверостишье напоминает полемику о слове трогать в эпоху Карамзина.

Дорога до Ялты

                    будто роман:

всё время

          надо крутить.  (от
просторечного “крутить любовь”).
Зачастую каламбур рождается при использовании чистого омонима: Чтобы суше
пяткам –

                               
пол

                                   стелется,

        извиняюсь за выражение,

                                    
прбковым матом.

Ещё одно нововведение – подмена
части фразеологизма:

     В этой теме,

                  и личной,

                             и
мелкой,
перепетой не раз

                         и не
пять. . .
Или: Если кто кого ругает

 особенно по общеизвестной
матери. . .

Та же природа в “Окнах роста” –
пословицы: “нашла коза на камень”,  ”Колчак – не воробей,  вылетит,  не
поймаешь”. . . ”Это написано 50 лет тому вперёд”,  ”Мы аж на тракторах
пахали”(от мы пахали),  “Облако в штанах” (по аналогии с “философ в юбке”).

Все эти нововведения не просто
для эксперимента,  цель поэта – максимально полно использовать экспрессивность
языка вообще и разговорного языка в частности. Только такое слово могло
всколыхнуть массы,  сагитировать,  убедить.

Как пишет сам Винокур,  это не
полный анализ творчества Маяковского,  но он является полным,  довольно
интересным,  освещающим те стороны творчества поэта,  о которых не было сказано
ранее. Филолог высказывает мысли,  теперь ставшие основополагающими в
исследовании языка Маяковского. 

СПИСОК

ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Г. О.  Винокур “О языке
художественной литературы” (глава “Анализ”)