Литва: друг или враг?
Судьба восточных славян Литвы и Польши
Автор Сергей Полежаев
«1-й [гуляющий]: А это, братец ты мой, что такое?
2-й: А это литовское разорение. Битва — видишь? Как наши с Литвой бились.
1-й: Что ж это такое — Литва?
2-й: Так она Литва и есть.
1-й: А говорят, братец ты мой, она на нас с неба упала.
2-й: Не умею тебе сказать. С неба так с неба».
Эта цитата из драмы Островского “Гроза”, написанной в 1859 году, лучше всего описывает образ западных соседей России, сложившийся в сознании ее жителей. Литва – это и балтийская нация, и ее территория, и, в более широком смысле, созданное ею государство и его народ. Несмотря на вековое соседство Великого княжества Литовского с русскими землями, а затем и с Россией, мы не находим его образ разработанным в массовом сознании, ни в школьных учебниках, ни в научных трудах. Такая ситуация характерна не только для Российской империи и Советского Союза, где замалчивание темы Великого княжества или создание его негативного образа было обусловлено политическими обстоятельствами, но и для нашего времени, когда прежние ограничения сняты, объем научных знаний постоянно увеличивается благодаря развитию национальных историографий и совершенствованию исследовательских технологий, а коммуникационные проблемы успешно преодолеваются. Для российской науки и общественного сознания характерны определенные образы. Негативный – т.е. Литва как захватчик русских земель, намеревающийся “развратить” их обращением в католичество, и одновременно слабое и нежизнеспособное государство, раздираемое внутренними противоречиями и обреченное на союз с Польшей до полного растворения в ней. Или же образ позитивный: “другая Россия”, которая выбрала “демократический” путь, в отличие от России. Но как бы то ни было, Великое княжество Литовское время от времени появляется на страницах школьных учебников, публицистики и даже научной литературы, как бог из машины древних трагедий. Что это было за государство?
Великое княжество Литовское часто рассматривается как альтернатива развитию России. Это верно во многих отношениях. С одной стороны, это была культурно довольно схожая земля, населенная восточными славянами, хотя историческая судьба восточных славян будущей Руси, Великороссии, и населения Великого княжества Литовского и Королевства Польского, чьи потомки впоследствии стали украинцами и белорусами, расходились уже тогда довольно существенно. С другой стороны, это была принципиально иная модель общественных отношений, иная политическая культура. И это создало определенную ситуацию выбора. Это очень хорошо видно на событиях времен москво-литовских войн, особенно в XVI веке, когда дезертиры из московитского государства, из России, уходили на земли Великого княжества Литовского или находившейся в союзе с ним Польской короны.
Теперь нам нужно понять, откуда взялось Великое княжество Литовское как могущественный сосед, соперник Руси и в то же время источник различных влияний.
Контакты между Русью и Литвой были установлены еще в 11 веке, когда Ярослав Мудрый начал походы в Прибалтику. В то же время был основан город Юрьев, названный в честь святого покровителя этого князя – ныне Тарту в Эстонии. В те времена дань собиралась нерегулярно. К тому времени, вероятно, уже существовала литовская государственность. Из-за близости к Руси они были и богаты, и разобщены.
Если сначала литовцы принимали участие во внутренней борьбе русских князей, то во второй половине XII – начале XIII века они участвовали в собственных грабительских походах на Русь, сравнимых со знаменитыми набегами викингов или походами руси на Византию. Литовцев часто называют викингами страны.
Это способствовало накоплению богатства, имущественному, а затем и социальному расслоению, и постепенному возникновению власти князя, позднее названного в русских источниках великим князем.
Еще в 1219 году группа из 21 литовского князя подписала договор с волынскими князьями. Через два десятилетия один из них, Миндовг, стал единоличным правителем. В 1238 году автор “Истории разорения страны Русской” с ностальгией вспоминает время, когда “Литва не выходила из трясины на свет”. И он очень хорошо охарактеризовал территорию литовской колонизации: это действительно болотистая земля.
В XIII веке францисканец Иоанн де Плано Карпини, или Джованни дель Пиано Карпини, путешествовавший в конце 40-х годов XX века к монгольскому хану Гуюку в Каракорум, ярко описывает литовские походы. Вот что он пишет о своем путешествии по землям Южной Руси: “.мы шли постоянно в смертельной опасности из-за литовцев, которые часто и тайно, насколько могли, врывались в землю Русскую и особенно в те места, через которые нам приходилось проходить; а так как большая часть русичей была убита татарами или взята в плен, то поэтому не могли оказать им сильного сопротивления.”. Примерно в то же время, в первой половине или середине XIII века, литовские Миндовги подняли свою власть над землями, включавшими Новгородку (современный Новогрудок), Слоним и Волковыск.
Балтийские народы, и в частности литовцы, оставались последними язычниками в Европе. И уже во время правления Миндовга, в первой половине 13 века, эта проблема возникла. Миндовг принял западное решение: чтобы бороться со своими родственниками за суверенитет в Литве, а заодно и в противовес России, он в 1251 году перешел в католичество. Через два года он был коронован как король, став первым и единственным королем Литвы. Но в начале 1260-х годов он, по-видимому, по политическим причинам вернулся к язычеству и изгнал или убил христиан. Таким образом, Литва осталась языческой. Язычество оставило в Литве довольно глубокий след, поэтому следующая, более успешная попытка христианизации произошла лишь в конце XIV века. В 1263 году первый литовский король был убит заговорщиками.
Миндовг умер, но созданное при нем Литовское государство не исчезло, а выжило. Более того, она продолжала развиваться и расширять свои границы. Ученые считают, что на рубеже 13 и 14 веков была основана новая династия, получившая название Гедиминовичей по имени одного из ее представителей, жившего в первой половине 14 века. Во времена первых князей этой династии, в частности Гедимина, земли нынешней Беларуси (Полоцк, Витебск, Миенск, то есть, в современном понимании, Минск) вошли в состав Литовского государства. По всей видимости, Киев также в какой-то степени попал в орбиту литовского влияния около 1331 года. В 1340 году на престол взошла женская линия галицко-волынских князей, что вызвало несколько десятилетий конфликта между Литвой, Польшей и Венгрией за галицко-волынское наследство.
Сыновья Гедимина продолжили приобретения, причем наибольшую роль в России играл Ольгерд, брат Кейстута. Наиболее часто приобретались чернигово-северские и смоленские земли.
Как получилось, что русинские земли оказались под властью литовских князей? Это актуальный вопрос, потому что мы часто сталкиваемся с диаметрально противоположными взглядами, но не совсем понятно, как это произошло. Одни говорят, что аннексия должна была быть завоеванием, другие – что она должна была быть добровольной и бескровной.
Оба эти решения представляются грубым упрощением. Во-первых, дошедшие до нас источники просто не сообщают нам подробностей присоединения многих русинских земель к Литовскому государству; мы можем лишь отметить, что та или иная часть Руси в то или иное время подчинялась литовскому князю. Военные походы Литвы не прекращались и были средством если не прямого завоевания, то, по крайней мере, давления на русинские страны. Согласно более поздним источникам, например, Ольгерд получил Витебск, женившись на дочери последнего местного князя около 1320 г. Однако в предшествующие десятилетия литовские войска неоднократно проходили через этот район.
Сохранился очень интересный документ – жалоба рижан витебскому князю конца XIII века. В нем упоминается целый военный лагерь литовцев под Витебском, откуда они направлялись в столицу княжества для продажи захваченных девушек-рабынь. О каком добровольном присоединении может идти речь, когда мы видим целый военный лагерь, состоящий из вооруженных людей, чьи войска действуют на территории княжества?
Были, конечно, и прямые завоевания. Ярким примером, подробно описанным в источниках, является Смоленск, который был завоеван и присоединен к Великому княжеству Литовскому после нескольких кампаний в конце XIV – начале XV веков.
Здесь мы можем вернуться к вопросу, который уже затрагивался в начале конференции: какова была альтернатива Великого княжества Литовского Московской Руси как центру объединения русских земель? Это очень четко прослеживается в социальной структуре русских земель, вошедших в состав Великого княжества.
Местные приставы и городничие (даже в завоеванном Смоленске) и православная церковь сохранили свое влияние и собственность. Известно, что собрания Вечи по-прежнему созывались в Полоцке и Смоленске. Во многих крупных центрах были накрыты княжеские столы. Хотя на престоле находился Гедыминович, в большинстве случаев такие князья принимали православие и во многом сближались с местной общиной.
Некоторые захваченные земли были присоединены литовскими князьями, которые заключили с ними договоры, послужившие основой для региональных привилегий (старейшими из них были Полоцк и Витебск). Западное влияние, с другой стороны, проявилось уже на раннем этапе истории Великого княжества Литовского. Будучи такой большой и важной пограничной территорией между русскими землями, с одной стороны, и католическим миром – с другой, оно должно было иметь последствия. А если еще вспомнить, что в течение XIV века литовские князья постоянно находились перед выбором и неоднократно задумывались над тем, по какому обряду крестить – западному или восточному, то становится ясно, что эти влияния, эта оригинальность должны были дать о себе знать уже в XIV веке.
В результате своей долгой истории, которая была гораздо больше, чем просто экспансия на русскую территорию и ордынское присутствие в Литве, Великое княжество Литовское в XIV веке оказалось в послереволюционной внешнеполитической сложной ситуации. Огромной проблемой для Великого княжества Литовского в первое десятилетие его существования стала война с Тевтонским, или Немецким, орденом, который обосновался в Пруссии и Ливонии, то есть на берегах Балтийского моря, и был призван нести христианство западного обряда язычникам и “неверным”, в том числе “схизматикам”, то есть раскольникам, отступникам – так они называли православных.
В течение более чем столетия силы Ордена почти каждый год совершали одно или несколько опустошительных нападений на Литву, направленных на ослабление ее мощи. Конечно, в их пользу говорил тот факт, что большая часть Великого княжества Литовского была русской землей. Крестоносцы всегда могли заявить о снисходительном отношении литовских князей к этим самым раскольникам. Тем более что некоторые из князей Гедиминаса сами приняли православие.
В этом и была проблема. Необходимо было принять решение о выборе вектора развития внешней политики. И этот выбор – о котором, возможно, в то время не думали – определил судьбу Великого княжества Литовского на многие годы, десятилетия и столетия.
Литва должна была креститься – но по какому обряду? Запад или Восток? Этот вопрос существовал со времен Миндовга, и в 14 веке было много попыток договориться. Больше всего нам известно о переговорах литовских князей с западными политическими силами – императорами, римскими папами, правителями Польши и Мазовии – о принятии крещения в католицизм. Но было и время, когда казалось, что перспектива православного крещения в Литве вполне реальна. Это произошло в конце XIV века, когда после смерти Ольгерда в Литве начались внутренние распри, и великий князь Ягайло попытался заключить союз с Дмитрием Донским. Это был проект брака Жагайло с дочерью Дмитрия Донского. Однако вскоре он был заброшен. С одной стороны, великому князю Литовскому пришлось бы играть второстепенную роль, а с другой стороны, он получил гораздо более выгодное предложение – руку польской принцессы Ядвиги, благодаря которой он стал бы королем Польши.
Надо сказать, что этот момент, конец XIV века, важен и в другом отношении: мы часто слышим, что Великое княжество Литовское было альтернативой Москве в объединении или воссоединении русских земель, что русские земли вполне могли быть объединены вокруг Вильнюса. Но возникает вопрос: когда это могло произойти? И неудачный брак между Ягайло и дочерью Дмитрия Донского кажется самым подходящим моментом, когда такое объединение могло бы состояться.
Конец XIV века и период с первой трети до первой половины XV века стали важным поворотным пунктом в истории Великого княжества Литовского. Это отразилось как на отношениях с соседями, так и на внутренней жизни страны.
К концу четырнадцатого века Витовт, двоюродный брат Ягайло, принявший крещение, стал королем Польши Владиславом II и сохранил титул великого князя литовского. Но реальная власть в Великом княжестве Литовском по-прежнему принадлежала Витовту. Во время его правления как внешнеполитические отношения Великого княжества Литовского, так и его внутренняя жизнь претерпели множество серьезных изменений.
Витовт успешно аннексировал Смоленск, и он более века находился под властью Великого княжества Литовского. Он победил Тевтонский орден при поддержке поляков (знаменитая Грюнвальдская битва в 1410 году). Великое княжество Литовское в итоге закрепило за собой земли, спорные с орденом – Самогитию и Жемайтию. Следующим шагом стала экспансия на восток: Витовт вел войну против Василия I Московского, хотя Василий был его зятем и женат на его дочери Софье; позже он попытался завоевать Псков и Новгород в конце XV века. Но не менее важны и социальные изменения, произошедшие в Великом княжестве Литовском. Как следствие, это государство и общество все больше вестернизировались.
Возможно, самым важным нововведением Витовта было то, что он начал раздавать земли в обмен на услуги своим подданным. Это нововведение впоследствии сыграло злую шутку с Великим княжеством Литовским, поскольку его жителей больше интересовали не далекие и дорогостоящие военные кампании, а экономическое развитие своих владений.
В середине и второй половине XV века Великим княжеством Литовским и Польским королевством управлял один и тот же человек, Казимир Ягеллон, или Казимир IV, король Польши. Вынужденный проводить свое время между двумя государствами, он мог уделять мало времени литовским делам. Он стал больше участвовать в западной политике, в прусских войнах, в Богемии… и именно в этот момент произошел переломный момент, который позволил великим князьям московским начать очень активное наступление на земли Великого княжества Литовского. Великие князья литовские не были готовы к этому в конце XV и в первой половине XVI века.
Литовские князья стали предоставлять привилегии не только литовским боярам, но и высшей части православного общества. И постепенно вся шляхта стала называться панами на польско-чешский лад, а позже вся шляхта стала называться шляхтой. Это, конечно, было великой социальной инновацией. Это была не только смена фамилии, но и иное самосознание, чем, например, у дворян северо-восточной России. Дворянство участвовало в управлении государством, пусть поначалу и номинально. А позже они фактически участвовали в выборах правителя, что было главным отличием Великого княжества Литовского от Московской Руси. И это во многом причина, по которой такие люди, как князь Андрей Михайлович Курбский, бежали из России в Великое княжество Литовское. И, конечно, не только он, но и многие другие. Тем не менее, на протяжении всего XVI века в Великое княжество Литовское прибыло множество эмигрантов-московитов.
Нельзя упускать из виду и трансформацию древнерусского языка, который также на территории Великого княжества Литовского и соседнего Королевства Польского испытывал все большее влияние Запада. Он обогащался словами и конструкциями из польского, чешского, немецкого, литовского, латинского и даже венгерского языков, постепенно создавая язык, который исследователи называют по-разному: “западнорусинский”, “старобелорусский”, “староукраинский”, “русский” (с “с”), “русинский” (с “р”) и “российский”. (через “с”), “русинский”. Различные научные традиции допускают разные названия для этого языка, но факт остается фактом: в конечном итоге он стал основой белорусского и украинского языков. А процесс их разделения и формирования белорусского и украинского народов особенно усилился после Люблинской унии 1569 года, когда южные провинции Великого княжества Литовского – то есть территории нынешней Украины, ранее входившие в его состав, – перешли под власть польской короны.
Конечно, на историческую судьбу Западной Руси не могло не повлиять то, что ею правили наследственные правители, сначала языческие, потом католические. Сначала православная церковь сохраняла свое влияние в русских землях Великого княжества Литовского. Однако в XIV веке литовские князья, а также Рюриковичи Галицко-Волынские и, позднее, польский король Казимир Великий, попытались создать независимую митрополию под властью Константинопольского патриарха, которая не имела связи с Великим княжеством Московским.
После заключения Польско-Литовской унии в конце XIV века католицизм оказался в привилегированном положении: Католическому духовенству и мирянам были предоставлены исключительные права, а католические правители пытались обратить “раскольников” в католичество путем проповеди, насильственного обращения или заключения церковной унии с Римом. В течение значительного периода времени эти попытки не приносили никаких результатов. Одной из самых амбициозных попыток в этом отношении стало подписание Флорентийской унии. В 1439 году на высшем уровне было заключено соглашение между Константинополем, который искал помощи Запада против натиска Османской империи, и Римом. В результате православные признали верховенство папы и догмы католической церкви, сохранив при этом традиционные ритуалы, существовавшие на протяжении всей истории. Митрополит Исидор был насильно вынужден покинуть владения московских князей (но он сохранил церковную власть над православными частями Литвы и Польши).
Следует отметить, что в то же время православное Великое княжество мало интересовалось духовными традициями западного христианства и его догматическими отличиями от “греческой веры”. Через несколько лет после заключения Флорентийской унии православный киевский князь Александр (Олелько) Владимирович, человек большого влияния и необычных связей, заинтересовал Константинопольского патриарха: на каких условиях была заключена уния? Следует помнить, что в первой трети XV века Киев оставался под властью литовских князей. Несмотря на все разрушения, вызванные монгольским нашествием и татарскими набегами в начале века, великий князь литовский Витовт писал, что Киев является главой русских земель. Во многом это было связано с тем, что в Киеве, по крайней мере номинально, существовал митрополичий президент.
Однако постепенно судьбы Литовской православной церкви и православной церкви в остальной России разошлись. И хотя некоторое время Литовская Рутения находилась под властью Московского митрополита Иона, к середине XV века она уже вернулась к Константинопольским патриархам. Это ознаменовало раскол в рядах митрополитов. В дальнейшем в жизни православной церкви в Великом княжестве Литовском и Польской короне можно было наблюдать явления, которые привели к довольно бурным событиям в конце XVI и XVII веков. Можно сказать, что Православная Церковь в этих странах переживала настоящий кризис, так как епископы часто становились светскими лицами, которые совсем не интересовались интересами Церкви и иногда мешались в грехи. Светские правители играли в этом большую роль и вознаграждали тех, кто был им предан, давая им титулы епископов. В ответ миряне объединялись в братства, например, в Вильнюсе и Львове, и обращались непосредственно в Константинополь. Это, естественно, заставило епископов бояться потерять свое влияние.
1596 году была заключена Брестская уния между православной иерархией Польско-Литовского государства, Речи Посполитой, и Римской курией. Это означало, что часть местных православных была вынуждена перейти в прямое подчинение Римско-католической церкви – при сохранении фундаментальных различий между католицизмом и православием и лишь частичном сглаживании догматических различий между ними. Православные иерархии в Литве и Польше на некоторое время прекратили свое существование. Все униатские епископы были православными. До 1620 года в церкви не существовало отдельной иерархической структуры. Через несколько лет государство признало ее.
В середине – второй половине XVII века Киевская православная митрополия отстаивала первоначальный образ местного православия, но в результате фактического захвата власти в Киеве Москвой она перешла в подчинение Московскому патриархату. К этому времени в Короне и Литве участие некатоликов (так называемых диссидентов) в политической жизни было вновь ограничено, возможность получения православными высших постов сведена к нулю, а православие оказалось в весьма своеобразном положении, поскольку, с одной стороны, оно все больше отождествлялось с Россией и ее религиозной и политической культурой, но в то же время в самой России даже к православным выходцам из Речи Посполитой, как их называли “белорусы”, духовенство относилось с явным недоверием. Им предписывалось тщательно выяснять, как они были крещены, и повторно крестить их через троекратное погружение в купель, если они ранее были крещены в православие обливанием (то есть, как католики). Хотя со стороны это может показаться знаком, но сколько внимания уделялось ему в контактах между единоверцами по разные стороны границы?
Приведенный пример требования перекрестить даже уже крещеных православных из Речи Посполитой хорошо показывает, как складывались отношения между Московским, или Русским, государством и Великим княжеством Литовским, а затем Польско-Литовским государством, о котором можно говорить с 1569 года, как на государственном уровне, так и на уровне социальных и культурных контактов.
Восточные земли Речи Посполитой служили контактной зоной, а в области школьного образования, распространения книг и информации именно польско-литовское пограничье, часто называемое польским словом “кресы” (kresy), что означает “край”, служило перевалочным пунктом между Московской Русью и Европой. Православные московские и польско-литовские ученые совместно развивали академические образцы и науку, особенно в богословском учении. В Кракове впервые было освоено кириллическое книгопечатание: именно там в 1491 году в типографии немецкого печатника Швейпольта Фиоля появился “Октоих” или “Осмогласник”. Конечно, мы ни в коем случае не должны забывать о работе Франциска Скорины, который начал печатать литургические книги 500 лет назад.
По свидетельству английского путешественника Джайлса Флетчера, в Москве в конце XVI века первый печатный станок, как помнится, пришел в Россию из Польши. Хотя это преувеличение, московские печатники Иван Федоров и Петр Мстиславец, опубликовавшие в 1564 году первую московскую книгу “Апостол”, вскоре оказались в изгнании в Великом княжестве Литовском и Короне Польской, где продолжили свою деятельность. Здесь, конечно, стоит упомянуть и Острожскую Библию.
Коллегии иезуитов послужили образцом для первых богословских школ русинов и московитов. Их деятельность расширилась в 1560-е годы, сначала в Короне, затем в Литве. Иезуиты открыли несколько школ для “раскольников”, надеясь постепенно обратить русское население в католичество. Образовательная деятельность иезуитов, конечно же, была тесно связана с католической Реформацией, когда католическая церковь пыталась с помощью образования восстановить утраченные в результате Реформации позиции.
И вот иезуиты, один за другим, открыли несколько школ для обучения раскольников, то есть православных, надеясь постепенно обратить их в католичество. Однако они не понимали, что их деятельность совпала с расцветом богословского творчества среди самих православных, которые с энтузиазмом восприняли концепцию католических школ и создали свои собственные. Среди них были Острожская славяно-греко-латинская академия и Могилянская академия, после которой в конце семнадцатого века в Москве возникла Славяно-греко-латинская академия.
В 1580-1581 годах Острожская типография издала первую полную печатную Библию, Острожскую Библию, которая до времен императрицы Елизаветы Петровны, а затем Библейского общества, была принята за основу и в России. Латинские и греческие грамматики Лаврентия Зизиния, а затем Мелетия Смотрицкого послужили прототипом и источником для Грамматики, напечатанной в Москве в 1648 году, по которой учился и Михаил Ломоносов.
Обмен идеями принес в Москву новые идеи. В первой половине XVI века в Москве приобрела известность “Космография” Себастьяна Мюнстера. В архиве Ивана Грозного хранилась “Хроника мира” Марцина Бельского, в которой описывалось открытие Америки. В конце XVII века в Россию был привезен “Большой атлас, или Космография” Яна Блау. Помимо географических знаний, в нем содержался базовый обзор принципов гелиоцентрической теории Коперника.
Почти все книги, изданные московскими печатниками, носили церковно-просветительский характер, а книги, заимствованные из русских земель Польско-Литовского государства, вызывали подозрение и неоднократно уничтожались по цензурным соображениям.
Помимо влияния политической жизни Великого княжества Литовского и Короны Польской, которые объединились в Речь Посполитую, и их отношений с Москвой, культурная жизнь также находилась под влиянием русского государства. И эти отношения оставались далеко не простыми, и, несмотря на определенные попытки сближения, все же можно сказать, что государства не просто соперничали, а большую часть времени открыто враждовали.
К тому времени отношения между Литвой и Москвой ухудшились уже при Иване III в конце XV века. Иван III хорошо знал ситуацию в Великом княжестве Литовском и его слабые стороны, поэтому уже в 1478 году (год окончательного включения Новгорода в состав Московского государства) он заявил о своих претензиях на Полоцк, Витебск и Смоленск, то есть города Литовской Руси.
Кроме того, он пользовался тем, что восточные земли Великого княжества Литовского были слабо интегрированы в его состав, что давало Великим князьям Литовским лишь слабую позицию, полагаясь вместо этого на соглашения с местными князьями. В конце пятнадцатого – начале шестнадцатого веков произошла длинная серия московско-литовских войн.
В этих условиях Великое княжество Литовское было вынуждено все чаще обращаться за помощью к Польше. На данный момент их объединяла только личность монарха: один и тот же человек занимал трон, как литовский, так и польский. Однако постепенно на первый план вышел вопрос о союзе, который был не только личным или династическим, но и реальным, а также предполагал объединение государственных институтов. После долгих и трудных переговоров Королевство Польское и Великое княжество Литовское заключили в Люблине такую королевскую унию: Люблинскую унию в 1569 году. Слово происходит от польского варианта слова “республика”, означающего “общее дело”, res publica.
Великое княжество Литовское заплатило за это высокую цену, поскольку уступило обширные территории Подляшья, Киева и Волыни Короне Польской. Кроме того, было ликвидировано несколько органов власти. Однако следует также отметить, что Великое княжество далеко не потеряло свою государственность, и, конечно, его социальная система не может быть изменена в одночасье.
Династии Ягеллонов, потомков Владислава Ягелло, вскоре пришел конец. Последний его представитель, польский король и великий князь литовский Жигмунт Август, умер в 1572 году. Вопрос заключался в том, кто станет новым правителем. В польско-литовских отношениях было несколько периодов междуцарствия (т.е. периодов, когда рассматривались различные кандидатуры на престол); в то же время часть литовской знати поддерживала Ивана Грозного и его сына Федора, полагая, что таким образом они нормализуют отношения с Россией. Надо сказать, что подобные проекты предлагались и раньше. Например, в начале XVI века Василий III, смоленский захватчик, только что взошедший на престол, выдвинул свою кандидатуру после смерти другого польско-литовского правителя, Александра Ягеллонского. Однако ни тогда, ни во второй половине XVI века эти проекты не были реализованы. Исторические пути Рутении и Великого княжества Литовского – ныне Республики Польша – все больше расходились. Это было особенно заметно в политической сфере. В конце концов, именно трансильванский князь Стефан Баторий, или Иштван Баторий, сумел склонить чашу весов в войне с Россией, Ливонской войне, в свою пользу – так, что она едва не закончилась поражением русского царя, когда ему удалось вырвать Полоцк из рук Ивана Грозного и организовать поход на Псков.
После этого события для литовской знати приоритетной стала борьба со Швецией за Ливонию, и отношения на некоторое время улучшились до начала XVII века, в период Смутного времени. Особенно это проявилось после авантюры Дмитрия Самозванца, которого поддержали семья Вишневецких и братья Мнишек – Адам и Константин, а также Ежи, Смеек.
В 1610 году гетман Станислав Золкевский заключил с боярами договор, по которому Владислав Ваза (будущий Владислав IV), сын царствовавшего в то время Сигизмунда Вазы, был провозглашен царем Москвы. Интересно отметить, что некоторое время даже чеканились монеты с именем “русского царя Владислава Жигимонтовича”. Но этот проект так и не был реализован; Сигизмунд Ваза решил, что Смоленск важнее и что его должно быть достаточно. И, наконец, польско-литовский гарнизон, обосновавшийся в Московском Кремле, стал заложником этой ситуации. Они оказались в осаде, в очень сложной ситуации: еды просто не хватало. Сохранились очень яркие и страшные рассказы. Наконец, в ноябре 1612 года этот гарнизон сдал Кремль Второму ополчению, и вскоре после этого царем стал Михаил Федорович Романов. А спустя некоторое время Владислав IV отказался от претензий на московский престол.
Можно сказать, что маятник качнулся назад в середине 17 века, когда запорожские казаки признали власть русского царя Алексея Михайловича. Началась война между Россией и Речью Посполитой, и большая часть Великого княжества Литовского, включая его столицу Вильнюс, на несколько лет перешла под власть русского царя. Войны с Россией и Швецией в середине XVII века и сопутствующая им эпидемия чумы опустошили Великое княжество Литовское и привели к многочисленным жертвам. В конце следующего столетия эта ситуация значительно облегчила установление российского правления в Речи Посполитой.
На протяжении нескольких веков, прошедших с момента возникновения Великого княжества Литовского, с одной стороны, и Московского княжества, а затем Русского государства, с другой, они оставались довольно близкими соседями, поддерживали различные контакты – как на уровне государств и династий, так и на уровне общества. Но при всем этом западное влияние в Великом княжестве Литовском: крещение Литвы по латинскому обряду, уния с Польшей, принятие западных общественных порядков, – все это все больше отдаляло две части Руси друг от друга. Важно также отметить, что белорусы и украинцы появились на землях, подчиненных великим князьям литовским и королям польским.
То есть взаимное недоверие и взаимный интерес, миграции населения в обоих направлениях и культурные заимствования при заметных различиях в социальной, политической, экономической системе, надежды на помощь последнего православного правителя и верность собственным владыкам-инородцам – все эти черты необходимо иметь в виду, когда мы говорим о другой России.
§
Как различные подходы к священным текстам привели к культурным конфликтам
Автор Опарина Татьяна
В окружающем нас мире, насыщенном информацией, необходимость редактирования текстов, предназначенных для широкого распространения, очевидна, а роль редактора кажется самоочевидной. Сейчас невозможно представить себе, что исправление книг может привести к социальному конфликту. В эпоху русского средневековья редактирование, или, как его называли источники той эпохи, “книжная справка”, рассматривалось в принципиально ином свете. Разногласия по поводу прав на книги стали причиной одной из самых значительных и продолжительных катастроф в русской культуре – раскола русской церкви.
Именно отношение к тексту и язык текста сделали это возможным: книга не передает информацию, она просто соединяет нас с небесным миром. Как и икона, она существовала на границе между идеальным и материальным, давая возможность приблизиться к божественному. Именно поэтому все, что было связано с книгой, считалось священным.
Для древнерусской культуры была характерна упорядоченная иерархия текстов. Под книгой понималось Священное Писание, его толкования Отцами Церкви (Священное Предание), канонические и богослужебные тексты. В книге, как и в иконе, человек вел иррациональный диалог с Богом. Византийский богослов св. Григорий Палама в XIV веке развил мысль философа поздней античности Плотина о тождестве формы и содержания, единстве слова и сущности. В книге любой знак имел обусловленное этим символическое значение. Письмена и буквы были священными, поскольку их графика служила средством постижения непостижимой божественной мудрости. Сакрализация буквы и слова Писания распространялась и на его язык. В древнерусском языке для выражения богооткровенной истины используется церковнославянский язык. В прошлом русский язык считался священным и использовался только в церковном контексте. В повседневной жизни на церковнославянском языке говорить было нельзя.
Поэтому необходимо было установить правила, касающиеся существования книг. Создание новых списков не было механическим копированием. Чтобы восстановить целостность Откровения, было произведено переписывание. Шел поиск подходящего текста, слова которого точно отражали истину Божьего Слова. Но переписчики могли исказить его, поэтому тексты исправлялись путем исправления формальных ошибок, таких как ошибочные переводы или описки. В России право исправления книг принадлежит исключительно государству и церкви. Книги являлись гарантией точности всего церковного обряда и абсолютной сути вероучения. На Стоглавом Соборе 1551 года было утверждено требование обязательной сверки рукописей, которые создавались писцом, с исправленными оригиналами: “.а которые святые книги найдете в какой-либо церкви не исправленными и не описанными, и те книги исправляйте с хороших переводов единодушно, так как святые правила запрещают это и запрещают вносить в церковь неисправные книги, петь по ним ниже”. Книги, признанные неисправными, предписывалось выносить из церквей.
В связи с этим возникает закономерный вопрос: что означает “правильный” текст? Несомненно, главным критерием была лингвистическая и догматико-каноническая точность. Она может быть достигнута двумя способами: путем редактирования книг на основе грамматики (формальный подход) или путем воспроизведения источников, признанных авторитетными текстами (текстологический подход).
Церковно-славянские грамматики появились сравнительно поздно. Вначале преобладал текстуальный принцип ссылки на книги. Задачей писца было обращаться к “хорошим переводам”, то есть к самым древним текстам. В средневековые времена истина была в прошлом. Оно было дано пророкам Ветхого Завета, но полностью воплотилось с появлением Христа в мире. Целью и смыслом деятельности переписчиков была верность первоисточнику – Библии. Не случайно они подчеркивали: “Мы не делаем нового, но обновляем старое”. Но под античностью в разное время они подразумевали и русскую, и греческую традицию. Неясность критериев привела к богословским спорам о правильности книги.
Было несколько фаз книжного потворства, и каждый раз эти основные фазы заканчивались драматически. Самым известным примером стало дело монаха Максима, греческого ученого, который на трех церковных соборах (в 1525, 1531 и 1549 годах) был обвинен в преднамеренном уничтожении русских книг. Его, вероятно, можно сравнить с человеком, о котором сохранились сведения из источников в Италии. Он родился в Арте и происходил из аристократической семьи, в миру Михаил Триволис (Μιχαήλ Τριβώλης). Он получил образование на острове Корфу, где и закончил школу. Затем он отправился учиться в Италию, где высоко ценилась греческая ученость. Более ранняя миграция из бывшей Византии пробудила интерес итальянских интеллектуалов к греческой традиции, особенно к античности. Грек Максим учился в университете Падуи, а затем путешествовал в Милан, Венецию и Флоренцию. Он принадлежал к кругу ведущих гуманистов, среди которых происходило изучение и систематизация греческого языка. Он стал сотрудничать с венецианским печатником Альдо Мануцием, который начал печатать книги, включая Библию, на греческом языке и греческим шрифтом. Другим центром притяжения для Максима Грека стала Флоренция, где он встретил аскета, потрясшего его чистотой помыслов и резкой критикой пороков общества – Джироламо Савонаролу. Этот настоятель призывал его следовать идеалам раннего христианства. Личность Савонаролы произвела большое впечатление на Максима Грека, и его казнь стала серьезным ударом. Грегори покинул Италию и решил вернуться к своим корням. Его выбор пал на гору Афон, где было распространено учение исихазма и чью монашескую практику и мистицизм он рассматривал как точку соприкосновения между двумя верами. Аристократ принял монашеский постриг под именем Максим.
Образованный монах пользовался авторитетом у братии. Василий III, великий князь Владимирский и Московский, попросил их прислать церковного писца для перевода церковных книг, и был выбран Максим Грек. Поскольку Василий III, сын Ивана III и Софьи Палеолог, в молодости обучавшийся в Риме, признавал необходимость возвращения к греческим оригиналам, Максим Грек был благосклонно принят в Москве. Ученый монах прибыл с Афона в 1518 году и начал переводить Толковую Псалтирь (1519), комментарии к Деяниям апостолов и греческую версию Цветной Триоди (1525).
Церковнославянский язык имел только грамматическую форму греческого, которую он понимал как замену отсутствующей грамматики. По аналогии с греческим языком он установил единообразие форм глагола второго лица единственного числа прошедшего времени. Аорист, который отражал бытие верхнего мира, был заменен перфектом, представляющим изменчивость земли. В результате фраза Символа веры “Христос вознесся на небо и воссел одесную Отца” (или “воссел одесную Отца”) стала звучать как “воссел одесную Отца” (или “сидел одесную Отца”, или даже “сидел одесную Отца”). Именно Максим Грек совершил эту ошибку, назвав Христа преходящим, временным и прошлым, а не вечным. Кроме того, Максим Грек был обвинен в шпионаже в пользу Османской империи. Традиционно в России обвинения в ереси подкреплялись обвинениями в государственной измене. Как и измена нации, измена вере равносильна измене родине. Суд приговорил его к тюремному заключению. Поначалу святой был лишен возможности писать, и в отчаянии он выцарапывал фразы на стенах тюрьмы.
Позже условия его заключения были смягчены, и Максим Грек смог творить. Свою практику исправления книг старый ученый обосновал в специальных работах (“Слово, ответственное за исправление русских книг”), которые доказали его правоту. Во время своего заключения Максим Грек продолжал свою работу и создал целый корпус богословских трудов. Он оказался ведущим богословом всего русского средневековья, а его лингвистические взгляды претерпели трансформацию во время его пребывания в России. Помимо греческого, он все чаще обращался к разговорному русскому языку. В то же время в своих переводах с греческого языка он следовал принципам гешефтмахерства, для которого был характерен буквализм, лингвистическая калибровка текста. Идеи Максима Грека были выражены в различных направлениях, и его попытки применить формальный подход к сакральному языку были продолжены.
Следующий этап развития книжного законодательства был связан с появлением книгопечатания в России. Его инициаторами были Иван IV Грозный и митрополит Макарий. Когда Максим Грек отдыхал в Троице-Сергиевом монастыре, новый правитель начал задумываться о создании типографии. Само его создание было оправдано необходимостью распространять среди паствы абсолютно идентичные тексты. Несомненно, богословские, канонические и литургические писания должны были быть едиными для всего государства. Здесь не может быть никаких несоответствий. Никакое богослужение, богословская полемика или церковный суд не могут проводиться на основе различных версий произведений. Поэтому на всю страну должна была быть только одна типография, а все издания выходили только с благословения царя и митрополита, позже патриарха. Были справники (редакторы), цитируемые книги – корректорские экземпляры с исправлениями. Во время подготовки первой датированной книги “Апостол” 1564 года Иван Федоров проделал большую работу по корректуре текстов. Он использовал старые церковнославянские экземпляры, а также греческие, латинские и чешские версии Библии. Иван Федоров убрал архаизмы и устаревшие выражения, в некоторых случаях церковнославянский язык стал ближе к разговорному, а в других случаях были найдены более меткие греческие аналогии: “ипостась” (вместо “constav”), “элементы” (вместо “введение”) и т.д. В эпилоге к “Апостолу” Иван Федоров обосновал необходимость исправления рукописных текстов. Он говорил об искажении их книжниками.
Однако не только редактирование, но и сам принцип замены рукописной книги печатной вызвал неприятие в российском обществе. Раньше процесс создания книги был индивидуальным контактом между писцом и Богом. Теперь это рассматривалось как технологический процесс. Исправление Деяний апостолов и Часослова было встречено критикой, и новый митрополит Афанасий не смог защитить печатников от нападок и обвинений. Типография была разрушена, а Иван Федоров и Петр Мстиславец были вынуждены бежать. Печатники нашли убежище в восточных странах Великого княжества Литовского, где они смогли продолжить печатать православные славянские книги в Заблудове, Львове и Остроге. Их работа по контролю текста послужила толчком для дальнейших филологических исследований.
Первые русские издатели оказались в стране, где сосуществовали западное и восточное христианство. Сложная религиозная ситуация в Великом княжестве Литовском (позднее – Республика Польша) породила новые формы книжного обучения. Полемика с католиками (а позже с униатами) о природе языка и возможности отражения откровения через православный славянский язык привела к появлению многочисленных православных работ в защиту языка. Помимо полемических текстов, публиковались также грамматики. Самые известные из них – “Грамматика” Лаврентия Зизания (Вильнюс, 1596) и Мелетия Смотрицкого (Эвье, 1619). Они следовали западной модели, которая постулировала существование универсальной системы на языке божественного откровения. Лаврентий Зизаний и Мелетий Смотрицкий кодифицировали церковнославянский язык по аналогии с греческим и латынью. Их аналитический подход к языку был новаторским, они создали единые правила, которые можно было применять как к церковным, так и к светским текстам. Введение формального принципа для книжных ссылок, основанного на грамматике, не могло не повлиять на русскую традицию – особенно после “Эпохи троллей”, которая ознаменовала новый этап для книжных ссылок в России.
Установление династии Романовых повлияло на конфессиональную политику нового правительства. Это направление началось с исправления книг. Царь Михаил Федорович в 1614 году восстановил типографию в Москве, а в 1615 году был поднят вопрос о проверке книг, предназначенных для публикации. Русские церкви были заполнены книгами, напечатанными православными печатниками Речи Посполитой во время Смутного времени. Использование для богослужения так называемых литовских книг вызывало опасения у российских духовных и светских властей. Несмотря на то, что они не были доступны в полном объеме, русские издания приходилось заменять.
Существующие русские версии также подверглись критике. Существовали сомнения в непогрешимости русских богослужебных книг, поэтому ошибки и неточности должны были быть удалены из них. Работу возглавил Дионисий Зобниновский, архимандрит Свято-Троицкого монастыря Сергия. Принципы редактирования в кругу Дионисия Зобниновского склонялись к текстуальной традиции, и редакторы использовали самые древние русские рукописи. Там, где это было необходимо, они использовали греческие примеры. Они также ссылались на “грамматические уставы”, т.е. были склонны следовать формалистскому подходу. Они также были хорошо знакомы с трудами греческих максимов. Архимандрит и его сподвижники, старец Арсений Глух и белый священник Иван Наседка, за три года проделали огромную работу. Они редактировали Требник, Колаториальную Триодь, Октоих, общие и месячные протоколы, сборник гимнов и канонические книги. Основной спор возник по поводу фразы “и огнем” в молитве освящения воды в праздник Богоявления: “Господи, освяти эту воду Духом Твоим Святым и огнем”. Ритуал погружения зажженных свечей в воду соответствовал этому тексту. Помощники из Сергиева монастыря не нашли в древних русских рукописях и греческих книгах фразу “и огнем” и исключили ее из молитвы. Редакторы подчеркнули еретический характер этой фразы и заявили, что вода освящается Святым Духом, но не огнем. Однако нашлись и оппоненты. Светский клерк Денежного заведения Антона Подольского, ранее работавший в типографии в Москве, доказал правдивость приговора. В его толковании фраза “и огонь” означала возможность видимого проявления Святого Духа в виде огня в свечах Богоявления. В 1618 году специально для выяснения этого вопроса был созван собор под председательством патриаршего местоблюстителя Ионы. Он принял должность Антония Подольского как истинную. Дионисий Зобниновский и его помощники предстали перед собором, чтобы быть обвиненными в осквернении богослужебных книг и, таким образом, в ереси. Считалось, что исправление книг может нарушить русское православие и вызвать видимые изменения в практике Церкви, которая являлась символическим воплощением учения. Как еретиков, книжников отправили в тюрьму и исключили из общины. Их спас отец царя Михаила Федоровича, Филарет, который вернулся из польского плена в 1619 году и был возведен в сан патриарха. Примас категорически не согласился с Патриархом в этом мнении. В 1619 году он созвал свой собор против митрополита Ионы, на котором возобладала точка зрения Дионисия Зобниновского. Антоний Подольский был изгнан. Патриарх Филарет подтвердил свои взгляды греческим иерархам. В 1625 году четыре православных патриарха (Константинопольский, Иерусалимский, Антиохийский и Александрийский) решили, что фраза “и огнем” не является канонической. Патриарх Никон позже отменил обряд погружения зажженных свечей в праздник Богоявления.
Споры о правах на книги продолжались и при патриархе Филарете. В 1626 году вновь встал вопрос о том, можно ли издавать в России православные произведения Речи Посполитой. Лаврентий Зизания, известный украинский богослов и лингвист, отправился в Россию в качестве посла. Он привез с собой новый для русской традиции текст – составленный им катехизис. Патриарх Филарет первоначально благословил его публикацию, но с условием перевода и исправлений. Этот текст был опубликован и подготовлен к печати. Но инициатор (сам патриарх Филарет), увидев готовое издание, решил отказаться от своего начинания. В 1627 году он провел соборное слушание о распространении текста. Между книжниками Московского патриархата и Киевской митрополии обнаружились философские и языковые разногласия. Они отвергли греческие издания для книжной справки. Греческие школы и типографии, запрещенные османскими властями, перебрались в Италию, особенно в Венецию. Как таковые, они несли “печать латинизма” в своей презентации. В “Дебатах” говорилось: “У нас есть все старые греческие переводы правил. Однако новые переводы всех книг и греческого языка неприемлемы. На самом деле греки живут в очень тесном соседстве с неверными, и их книги не печатаются в соответствии с их потребностями. Поэтому в свои переводы с греческого они вносят другие религии, как считают нужным. Нам же такие новые переводы греческого языка не нужны, хотя некоторые вещи по новому обычаю напечатаны, и мы не принимаем этого нового введения”. Максим Грек спросил об изданиях, которые были так важны для него. Однако парадоксально, что во время слушаний на совете Лаврентий Зезания повторил все те замечания, которые он сделал ранее, оценивая текст. Исправленные версии уже были включены в печатное издание. Однако эта книга была объявлена еретической, а ее копии были уничтожены (даже если она активно распространялась в рукописной традиции).
Во время правления Иосифа I (1634-1640 гг.) споры об исправлении книг не возобновлялись. Печатный двор последовательно издавал богослужебные и канонические книги. Печатному двору удалось выпустить полный цикл русских богослужебных книг, как это было задумано царем Михаилом Федоровичем после Смутного времени. Этот указ мог выполнить только следующий патриарх, Иосиф (1642-1652). Но он видел гораздо более широкую цель. Под руководством патриарха Иосифа стало меняться содержание изданий типографии. Для печати отбирались кодексы патристических сочинений, кодексы византийского церковного права (Плач), трактаты в защиту иконоборчества, антикатолические и антипротестантские сочинения. На московском печатном дворе в 40-х годах XVII века был опубликован ряд текстов, обличающих инославных и защищающих православных от общения с ними. Большое количество нелитургических изданий заимствовано из православных текстов, пришедших в Россию из Речи Посполитой и Балкан. Кроме того, возникла необходимость в итальянском переводе Библии, которого в России не было. Для этого требовались помощники, знакомые с греческим и латынью. На этот раз было решено пригласить их из Речи Посполитой. В 1649 году царь Алексей Михайлович обратился к киевскому митрополиту Сильвестру Коссову с просьбой прислать ученых монахов, которые “знают Божественное Писание и греческий язык”. В результате повторных приглашений в Москву прибыли Арсений Сатановский и Епифаний Славинецкий.
Во время правления патриархов Иоасафа I и Иосифа книжники продемонстрировали понимание принципов книжного языка Максима Грека и понимание грамматических сочинений. В русской рукописной традиции под влиянием Лаврентия Зизания и Мелетия Смотрицкого были созданы новые грамматические трактаты. В Москве в 1648 году был переиздан труд Мелетия Смотрицкого, содержавший кодификацию церковнославянского языка. Имя автора было удалено, а предисловие заменено сочинением Максима Грека, что сделало его автором всего издания.
Однако в грамматической работе экзаменаторы при патриархах Иоасафе I и Иосифе руководствовались текстуальным подходом и продолжали выбирать в качестве образцов самые древние копии, под которыми они подразумевали только русинские копии. Только московская традиция считалась подлинной, поскольку только она сохранила литургическую чистоту. Коллекционерам книг удавалось, хотя и не всегда последовательно, сочетать два противоположных принципа.
Разрыв между текстуальным и грамматическим подходами произошел при патриархе Никоне (1652-1666), который провозгласил необходимость редактирования книг исключительно на основе грамматики. Во-вторых, Никон подчеркивал благочестие греческой книжности. Российские справщики не согласились с нововведениями и были удалены из Печатного двора. На смену им пришли Епифаний Славинецкий и Арсений Грек.
Книжный закон стал одним из основных элементов церковных реформ патриарха Никона. Древнегреческие рукописи были приведены в качестве основного образца для подражания: Собор 1654 года постановил “дать справедливое достоинство и исправление противоположным древним и греческим книгам”.
По греческой модели обряды были унифицированы, что изменило представления о правильности русских богослужебных книг. В результате эталоны были изменены, а русская традиция объявлена порочной, что вызвало острый конфликт в русском обществе, приведший к расколу в Церкви. Конфликт усугублялся методами новых справщиков. Фактически, московский печатный двор воспроизводил издания греческих печатников XVI и XVII веков и православные издания Речи Посполитой. Кроме того, открыто провозглашалась приверженность формальному принципу книжной правильности, то есть следование нормам “Грамматики” Мелетия Смотрицкого. “Во имя Отца, Сына и Святого Духа” писалось с пропуском первого союза, в результате чего получалось “во имя Отца, Сына и Святого Духа”. Это было воспринято как нарушение равенства трех ипостасей Бога. Применение формального подхода к книжному праву, которое теперь исходило исключительно из грамматических норм, вызвало раскол в Церкви. Хотя старообрядцы, как и их оппоненты, руководствовались одними и теми же текстами, прежде всего трудами Максима Грека и правилами книжного права времен патриарха Иоасафа I и Иосифа, нововведения радикально изменили все прежнее мировоззрение. Священные тексты больше не различались по соотношению формы и содержания.
Эта тенденция закрепилась при патриархе Иоакиме, когда книжники сосредоточились исключительно на греческих источниках, что было одобрено на Соборе 1674 года. Основной установкой книжников было сравнение церковнославянского греческого с греческим святых отцов; они желали писать “по-славянски”, как писали на “эллинском наречии”. Кроме того, это изменение можно обосновать не только ссылкой на грамматику церковнославянского языка, но и ссылкой на грамматику греческого языка. Формальные подходы стали более распространенными.
В 1682 году патриарх Иоаким в споре со старообрядцами заявил, что Книжный суд ведется “по грамматике”. В аналогичной ситуации книжность старообрядцев сместилась в XVII веке в область рукописных традиций. Когда старообрядцев не допустили к публикации их произведений в единственной типографии страны – Московской типографии, они отстаивали свои взгляды на природу книжной справедливости в рукописях.
В результате новых принципов редактирования книги стали секуляризованными. Благодаря заимствованиям из греческой и украинско-белорусской православных традиций на границе с Западом, Россия была включена в общеевропейские процессы секуляризации культуры. Реформа патриарха Никона стала значительным шагом в десекуляризации книги. Она вызвала активный протест большинства книжников, отстаивавших прежние текстологические принципы редактирования и сакральность книги. Но конфликт быстро перерос уровень теологических споров между учеными монахами и священниками. Противниками церковной реформы стали крестьяне, купцы, ремесленники и бояре – самые многочисленные социальные слои. В своей религии старообрядцы рассматривали малейшие изменения в словах и ритуалах как ересь. Средневековые верования ушли в прошлое, но в старообрядческой культуре они по-прежнему бережно хранятся. Поскольку старообрядцы сохранили единственную дособорную русскую традицию, сохранившую чистоту христианства, они находятся в единстве с различными формами жизни. Было огромное количество перемещений, приверженцы бежали за пределы Российской империи, в другие страны и континенты. Последователи Аввакума органично вписываются в любую культуру – от Молдовы и Литвы до Аргентины, Колумбии и Уругвая. Впоследствии многие старообрядцы вернулись в старую столицу, и дореволюционная Москва стала одним из важнейших старообрядческих центров.
Русские старообрядцы первыми собрали самые ранние кодексы церковнославянского языка. Эти уникальные памятники сегодня находятся в фондах крупнейших библиотек России. Прикоснувшись к ним, современный человек может ощутить обожествление древней книги, ушедшей в безвестность.
§
Как автобиография раскольника выразила противоречия времени
Автор Ольга Хумичёва
Протопоп Аввакум Петров – фигура почти невероятная. Это уникальный случай, когда один человек отразил эпоху, разграничивающую преимущественно религиозную средневековую Россию и новое светское государство с иной культурой и политической структурой. И если мы обращаемся к фигуре Аввакума, то во многом потому, что он оказался человеком на границе двух миров.
Его начало было обычным, но его целеустремленность, чувство миссии и вера сделали его воплощением одного из поворотных моментов в истории России. Он уникален, потому что никто другой не делал такого определенного и красноречивого заявления о себе – в конце концов, он автор первого автобиографического повествования в русской литературе; его исповедь уникальна. Насколько это исповедь, а насколько игра? Как звучал “одинокий голос человека” при жизни и для последующих поколений?
Помимо умения передать свои мысли и чувства через слова и поступки, Аввакум – великий лидер. Однако в нем отражены многие ключевые черты русского человека той эпохи, и, как ни парадоксально, эта предельная “типичность” сделала его лидером в глазах современников и заставляет нас следовать за ним и постепенно, шаг за шагом, восстанавливать смысл событий, масштаб которых выходит далеко за рамки одной человеческой жизни.
Сын и внук сельских священников, он родился в селе Григорове, под Нижним Новгородом, – в тех исконно русских, коренных землях, откуда за десять лет до его рождения вышло народное ополчение для спасения отечества и укрепления православной веры; ополчение, которое в итоге привело на престол нового царя Михаила Федоровича Романова, а вместе с ним и новую династию. Аввакум вырос в обычной, не слишком благополучной семье: отца он потерял в 15 лет, слушал наставления своей “богомольной” матери, по наставлению которой в 17 лет женился на 14-летней сироте Настасье Марковне (так он потом уважительно называл ее всю жизнь). В возрасте двадцати с лишним лет он был рукоположен в диаконы, а через пару лет, в 1644 году, стал священником и получил приход в селе Лопатицы неподалеку от преподобного Макарьевского Желтоводского монастыря. Одним словом, первые 25 лет он ничем не выделялся из сотен подобных ему “поповичей”. Представляя его, мы одновременно видим десятки тысяч молодых людей XVII века, для которых жизнь строилась по образцам их отцов и дедов, которые жили в рамках церковного годового круга и крепко держались за землю: “где родился, там и пригодился” – таков их взгляд на мир.
Однако уже в своем первом приходе Аввакум вовлекается в борьбу, которая навсегда определила его жизненный путь. По его словам, он занимает очень сильную нравственную позицию, соответствующую идеалам христианства, которые редко реализовывались в том “грешном мире”, к которому обращаются все русские книжники. Он вводит в своей церкви единогласное пение вместо распространенного повсеместно многоголосия (когда священник и дьякон параллельно читали разные тексты, сокращая время службы для облегчения прихожан); он тщательно соблюдает все уставы, стыдит и обвиняет жителей деревни и даже местных влиятельных лиц за различные пороки быта, особенно за пьянство. Именно тогда в Лопатицы пришли “пляшущие медведи с бубнами и домрами”, и Аввакум, завидуя Христу, прогнал их, разбил их зайцы и бубны и спас двух больших медведей, одного ушибленного. а другого отпустил в поле.
В 1648 году Аввакум решительно отказался благословить молодого аристократа Матвеева, сына воеводы Василия Шереметева, хотя тот был дружен со строгим священником. Конечно, над Аввакумом издевались: его били и “топили” или бросали в Волгу разъяренные Шереметевы, так что Аввакум едва спасся. Аввакуму пришлось дважды бежать из Лопатиц в Москву, а оттуда его отправили протопопом (т.е. старшим священником) в Юрьевец, где он начал распространять благочестие с такой яростью, что через восемь недель “священники и женщины, которых он удерживал от расточительности, на улицах били его плетьми, топтали и угрожали убить полностью….. и бросили тело его в собачью яму”. В результате он бежал от своей озлобленной паствы в Москву в 1651 году.
Все это могло бы показаться странным и случайным, если бы не происходило в стране в 1640-х годах. После Смутного времени и восшествия на престол новой династии Романовых многие книжники и не только бояре, но и простые люди были озабочены чистотой веры и боялись, что отступление от нее приведет к гибели Российской империи. Это волновало и благочестивого молодого царя Алексея Михайловича. Царский духовник Стефан Вонифатьев, молодой протоиерей Казанского собора в Москве Иоанн Неронов, книжники Иван Наседка и Шестак Мартемьянов, а также некоторое время престарелый патриарх Иосиф пытались возродить древнюю традицию проповеди, ввести единомыслие, очистить богослужение от порчи, накопившейся за десятилетия исторических потрясений и столетия прежних раздоров, унифицировать церковные книги. Хотя идеал чистой и праведной церкви разделяли не все, его влияние на царя позволило “ревнителям древнего благочестия” определять духовную политику.
Поэтому молодой сельский пастор Аввакум не был одиночкой. Он был одним из ревностных последователей популярного и влиятельного течения в Церкви. Это позволило ему быстро подняться в неформальной иерархии духовных авторитетов и завязать личное знакомство с царем. Унификация литургических книг и ритуалов была проведена с использованием современных греческих и украинских версий. Старые русские рукописи, составление которых потребовало кропотливой работы в течение многих месяцев, были отложены в сторону. И Аввакум в своих жалобных письмах царю Алексею Михайловичу протестовал громче и сильнее, чем его товарищи по заговору. Последний, однако, был уверен в молодом священнике, а впоследствии патриархе Никоне, и поскольку он также хотел более тесных отношений с украинскими странами, ему нужна была поддержка тамошних православных казаков. Поэтому Аввакум не мог повлиять на ситуацию, хотя и пользовался личной благосклонностью царя, а также благочестивой царицы Марии Ильиничны Милославской: практика постепенно взяла верх над идеалом консерватизма.
В сентябре 1653 года его на три дня заперли в подвале Андроникова монастыря, а затем призвали. Но чем больше на него давили, тем больше Аввакум убеждался в своей правоте.
Однако в эти годы Аввакум не был лидером в своей среде. Это было сильное духовное движение в защиту консервативных основ духовной культуры – и его направленность и сила были ответом на новые тенденции, которые появлялись под поверхностью. В то время никто не мог их определить, но по сути это было проникновение светской культуры и светского подхода к жизни, что вызвало огромную обратную реакцию. В то время царь Алексей Михайлович чувствовал себя не только правителем, но и духовным лидером общества. Поэтому он собрал вокруг себя искренних и сердечных последователей традиции. Однако на практике все оказалось гораздо сложнее, чем в идеале. Яростное возмущение людей из всех слоев общества, которое описывает Аввакум, не случайно: проповедуя традицию, он и его единомышленники, вплоть до царя, запустили комплекс консервативных реформ в попытке привести разнообразное и во многом светское общество к буквальным стандартам христианского благочестия.
Переломный момент наступил в 1652 году: умер патриарх Иосиф, и новым главой церкви стал Никон, также уроженец Волги, который учился в Макарьевском монастыре и был близким другом “фанатиков благочестия”. Естественно, Аввакум и другие возлагали большие надежды на патриарха Никона. Довольно быстро стало ясно, что Никон и его бывшие соратники имели разные взгляды на цели и суть очищения Церкви. Да, они согласились, что книги, религиозные практики и многие другие вещи должны быть реформированы, но на этом их согласие закончилось: “…мы видим, что будет зима, сердце холодеет и ноги дрожат”. – так Аввакум охарактеризовал настроение своих друзей.
Энергичный новый патриарх Никон опирался на выходцев из Украины и греческих ученых, но все они казались традиционалистам сомнительной нравственности и подозрительной учености – слишком западными, слишком “латинскими”, то есть такими, которых они научились бояться на протяжении веков.
Меня не пускают к жителям деревни”, – писал Аввакум. “Я не послушался патриарха, лаял и ругался на него из своих писаний. Тогда они дергают меня за волосы, отталкивают в сторону, торгуются из-за весов и плюют мне в глаза”. В результате Аввакум Петров был сослан в Тобольск, где его поначалу превозносили как героя. Но даже во время пребывания в Тобольске, благоустроенном и богатом городе, который был административным центром Сибири, Аввакум несколько раз ссорился с местным духовенством и мирянами, что привело к его отъезду в Енисейск, а затем в Забайкалье. Когда первый нерчинский губернатор отправил войско на завоевание Даурии, области, расположенной дальше к востоку от Забайкалья, Афанасий Пашков возглавил этот отряд.
И здесь нам нужно остановиться и посмотреть на это: Где оказался Аввакум, среди каких людей? Сибирское ханство было официально завоевано русскими казаками под командованием Ермака Тимофеевича в XVI веке – почти за столетие до похода Пашкова, но не во всех областях правили военные люди и купцы; отношения с местным населением были очень сложными: одни приветствовали русских как соперников татар, другие не хотели видеть новых правителей. Особенно яростными противниками были крупные племенные группы, которые также подчинялись татарским ханам при определенных условиях (например, якуты и тунгусы). Приход правителей Руси сопровождался не только возможностями для торговли, но и введением новой дани – джазыка.
Пашков и его сподвижники были строги и приучены к дисциплине, перед ними стояли большие практические задачи, и ссыльный протопоп был изрядной обузой в этом походе. Сам Аввакум не слишком интересовался сибирскими делами, отмечая лишь “беспокойных иноземцев” и климатические проблемы, но его рассказ позволяет предположить, что весь поход был затеян для того, чтобы его помучить. Хотя трудно сказать, кто кого больше мучил. И когда Аввакум начал читать нотации правителю, правитель просто выгнал первосвященника, его жену и детей из лодки (спасательной шлюпки) и отправил их пешком. Они некоторое время гуляли вдоль берега, а затем вернулись на борт. Затем Пашков приказал выпороть не желающего идти священника и бросить его в тюрьму в Братске. На самом деле, Пашков точно так же обошелся бы с каждым, кто отказался бы подчиниться его приказам во время марша. Аввакум видит в действиях губернатора личную ненависть и происки темных сил. Аввакум описывает свое пребывание в тюрьме с большим количеством уменьшительных, что имеет иронический эффект – детская, почти любовная речь резко контрастирует с ужасами дома:
Я лежу, как собака в соломе, если меня кормят, если не кормят. Я бью мышей черепной коробкой, а они не дают мне хлеба! Я лежал на животе, спина гнила. Помимо блох и вшей, было много других вредителей.
Весной группа двинулась дальше, на Байкал и в Забайкалье, и всем было нелегко. Ужас в том, что с протопопом отправилась семья, включая маленьких детей, и не все дети пережили это испытание. Так что, несмотря на кажущуюся “забавность” этой истории, жизнь была действительно страшной. Все шесть лет, что Аввакум скитался по Сибири, он обличал бесчисленные “неправды” злополучного Воеводы. Они действительно с неукротимым рвением терзали друг друга. Однако именно Аввакуму мы обязаны ярким портретом военного человека XVII века, условиями освоения нового края – то есть зарисовками ключевого процесса в становлении будущей Российской империи.
Аввакум был окончательно отправлен в Москву в 1663 году. С момента возвращения до настоящего времени прошло три года. Во всех городах и селах, в которых он проповедовал слово Божие, он учил и обличал безбожную лесть. реформы патриарха Никона, который к этому времени находился в опале. В результате Никон был вынужден уйти, так как возмужавший царь не мог терпеть притязаний патриарха на верховную власть. Церковь оказалась в непонятной ситуации: с одной стороны, инициатор реформ уже находился в ссылке, но реформы разворачивались дальше; многие поборники традиций с заметным облегчением и надеждой на разворот событий отправлялись в столицу, но при дворе к ним мало прислушивались.
В первые месяцы пребывания в Москве Аввакум торжествовал: враг был повержен, он вернулся мучеником и исповедником и собрал вокруг себя друзей и учеников. Временами царь просил разместить Аввакума в кремлевском дворе, а бояре и высшие чины службы проявляли к нему уважение после мучений в Сибири. Конфликт Аввакума с властями становился все более неизбежным, так как вскоре стало ясно, что царь не собирался отменять реформу. Отступления не было ни с той, ни с другой стороны.
Здесь мы имеем дело со столкновением двух полярных позиций. Для царя и его окружения самым важным была “большая политика”: освоение Сибири, укрепление западных рубежей, расширение территорий, реформа армии и управления страной. Церковная реформа была частью этого процесса, целью которого было объединение страны и укрепление власти. Для Аввакума самым важным была его личная совесть, которую мог судить только Бог. Не случайно истории его политических и личных испытаний встречаются в тексте Жития, из которого мы собственно и узнаем обо всех этих событиях и отношении к ним Аввакума.
И когда протопоп шел вперед – в селе Волга, в столице, в Забайкалье, в спорах с царем, воеводой, патриархом, друзьями и недругами, он делал это из глубокого убеждения, что для человека любого звания нет ничего важнее веры. Не раз в своих сочинениях он признается в желании просто тихо жить с женой и детьми, в том, как глубоко и человечно он любил царя Алексея Михайловича – не из-за его положения, а потому что знал его с юности, считал его почти другом. Эта любовь была свободна от раболепия или самодурства. Несомненно, царь понимал это, и не случайно он многое прощал упрямому и отнюдь не благородному священнику. И все же политика взяла верх над верой.
Аввакум был сослан в Мезень в 1664 году, где он проповедовал и снабжал посланиями своих последователей в разбросанных по всей России местах. На следующий год, в 1666 году, его привезли в Москву на церковный собор, призванный избрать нового патриарха и окончательно решить вопрос о реформе.
13 мая, после безуспешных увещеваний, Аввакум был лишен сана, а в Успенском соборе его торжественно обвинили в расколе и во время торжественных анафем в соборе. Аввакум не стал скрывать и объявил, что проклинает иерархов, руководителей совета. Аввакум очень красочно рассказывает о событиях того времени. Он подробно объясняет свои слова, слова священников и рассказывает о произошедших действиях. И он поднимает, среди прочего, проблему, очень важную для русского человека XVII века: проблему глупости и особого отношения к авторитетам:
“И сами патриархи бросились на меня, около сорока их, великое войско антихристов, собралось! Иван Уваров схватил меня и потащил за собой. И я закричал: “Подождите, не делайте мне больно!”. Затем я подошел к двери и перевернулся на бок: “Садись, и я лягу!”. Я сказал им. И они смеялись: “Ты глупец, архиепископ! Он не уважает патриархов!”. И я сказал: “Мы уродливы ради Христа; Ты славен, а мы бесчестны; Ты силен, а мы слабы! “”.
В этом утверждении слабости, превышающей силу, кроется суть внутреннего бунта, о котором говорит Протопласт.
После Собора его отвезли в Боровский монастырь святого Пафнутия, где около года держали в железной келье. Как священник и духовный наставник Аввакум был настолько любим, что и в царской семье, и в боярских палатах у него было много заступников. Представители уговаривали его поехать в Москву, в Чудов монастырь, встретиться со Вселенским патриархом и русскими епископами. Но он стоял твердо: все церкви впали в нечестие, реформы Никона – зло, греки потеряли царство под ударами турок именно из-за своей неустойчивой веры, и лучше остаться одному с истинной верой, чем присоединиться к “тьме беззаконной”. В конце концов его высекли кнутом и в 1667 году сослали на Север, в Пустозерский бугор на Печоре. Что касается Аввакума, то он был единственным членом своей группы, которому не отрезали язык, как его пустозерским единоверцам Лазарю и Епифанию.
Следующие четырнадцать лет Аввакум, Лазарь, Епифаний и дьякон Федор провели в земляной тюрьме в Пустозерске, откуда с большим трудом, пользуясь сочувствием ряда стрелецких стражников, рассылали поучительные письма сторонникам старой веры, укрепляя и утешая их. Несмотря на волну жестоких репрессий, людей такого рода было много и разного звания: от известной боярыни Феодосии Морозовой до крестьян, стрельцов и купцов. При сыне царя Алексея Михайловича, Федоре Алексеевиче, который пытался искоренить старообрядчество, пустозерских узников сожгли в деревянном доме. Это произошло в 1682 году.
Надо сказать, что именно конец XVII века ознаменовался крупными гонениями на старообрядцев. Федор Алексеевич вместо того, чтобы увещевать их покинуть свои дома и уйти в дальние края, как это делал Алексей Михайлович, пытался заставить их принять новую веру. Было и такое страшное явление, как добровольное самосожжение людей, чтобы не покориться нечестию, хотя они предпочитали смерть в огне. Также в это время серьезно обсуждается вопрос о том, как поступать с лидерами, которые жестоки по отношению к другим. При Петре I волны смягчения и ужесточения политики по отношению к старообрядцам постепенно пошли на убыль. Также действовала более или менее стандартная система, когда старообрядцы, например, платили двойной налог за право носить бороду. Они по-прежнему оставались при своей вере и, по крайней мере, не подвергались физическим преследованиям со стороны государства.
Текст Жития и посланий Аввакума наполнен невероятным оптимизмом. Но это оптимизм особого рода: Аввакум принимает и приветствует испытания, видя в них знак божественного избрания. Бог проводит его через пропасти, чтобы укрепить его веру и помочь другим осознать ее несокрушимость. Житие Аввакума описывает, как Бог кормит своего слугу – “набивает” его сеть рыбой, защищает его от холода, дает ему кров и помогает ему писать другим людям, подобным ему. Не выходя за рамки агиографического канона, Аввакум также включает рассказ о демонических силах: бесы захватывают его и играют на скоморошьей дудке, но он разгоняет их, как и положено святому. Преувеличенные образы, откровенное юродство, когда Аввакум, по его собственным словам, в споре с епископами вдруг падает на бок на Соборе, прикидываясь дурачком, разыгрывая тем самым евангельское противопоставление показной и истинной мудрости, – все это было одновременно и литературным текстом, и страшным, болезненным спектаклем всей жизни, пророческим по духу, обращенным к пастве как проповедь, и спонтанным выплеском. Невозможно провести различие между этими тремя элементами.
История Аввакума основана на фактах – почти все они подкреплены документами. И в то же время обычные жизненные события, реальные разговорные слова превращаются в “Вите” в публицистическое и художественное целое, потому что автор придает всему особый смысл, выстраивает систему логических связей. Он превращает свою жизнь в публичное представление, в живое свидетельство веры. И даже самые теплые человеческие моменты – радость его собственного ребенка, нежный тон рассказа о его жене – служат этой высшей цели. Простота и обыденность этих чувств подчеркивают величие духовного достижения, преодоления, которое необходимо на пути к спасению. А устные и разговорные фразы, которыми изобилует повествование, постоянно перемежаются скрытыми книжными цитатами и, прежде всего, евангельскими. Он пишет, например:
“Горы высокие, леса непроходимые, скалы как стена, смотреть стыдно! “. На этих горах водятся большие змеи; есть гуси и утки – красные перья, черные вороны и серые гаги; есть также орлы, соколы, кречеты, индийские куры, дельфины, лебеди и другие дикие птицы: большое разнообразие птиц. В этих горах много диких животных: козы, олени, бизоны, лоси, кабаны, волки, дикие овцы ….. в поле нашего зрения, но поймать их невозможно! Пашков водил меня в эти горы, где есть звери, змеи и птицы. И я написал ему небольшое письмо, с таким началом: “Мужчина! Бойтесь Бога, Который восседает над херувимами и смотрит в бездну, и трепещут силы небесные и все твари с человеками; только вы презираете Его и оказываете Ему неудовольствие.
Так описание сибирской природы неожиданно напоминает отрывок из Евангелия и проповедь, адресованную Пашкову.
Личность и жизнь Аввакума становятся метафорой и путеводным знаком для остальных. И это не игра и не забава, не просто “театрализация жизни” и далеко не наивность. Это следование абсолютной модели – образу жизни Иисуса Христа, подражание его страстям и страданиям, его притчам, его любви к ученикам и его строгости к фарисеям. По сути, это средневековая модель, но в жизни и тексте Аввакума она выражена через реформу литературного языка, через уникальность судьбы, через крайнее бесстрашие и готовность многое изменить, многим пожертвовать ради сохранения и спасения главного – хрупкой и неразрушимой человеческой души.
Здесь мы сталкиваемся с проблемой, которую трудно решить. Наши дискуссии постоянно ведутся о старом и новом, о традиционных старообрядцах и светских новаторах. Но мы сталкиваемся с противоречиями. Как и деятели европейской Реформации, защитники древности смело превращали реальность в идеал, поднимая идеал раннего христианства над повседневной жизнью и уступками “человеческой слабости”. Реформаторы стали более несгибаемыми в своем духе, чем искатели новизны. Не случайно из “консервативных” старообрядцев вышли впоследствии ведущие промышленники России XVIII и XIX веков, смелые реформаторы экономики: купцы и предприниматели, часто бывшие крестьяне, – не утратившие нравственных принципов и твердой веры, даже ставшие миллионерами. Своим “лепетаньем”, прозелитизмом, консерватор Аввакум произвел революцию в языке. Через сто сорок лет после его смерти никто не смог бы так ярко и богато описать людей, бытовые сцены. Эта история – не наивность рассказчика, а сплав книжных образов, сюжетных схем прошлого, личной и авторской перспективы. Разговорный язык органично и умело вплетается в книгу.
Более того, больше всего поражает то, как Аввакум, столь средневековый в своих амбициях, ввел в русскую культуру идею человека, способного преодолевать невзгоды. Эта сила, право думать и говорить, является предвестником новой, светской культуры, бросающей вызов консервативным устоям общества и бюрократическому обезличиванию. Аввакум представил образец для подражания, который был не бунтарем с оружием в руках, а человеком со зрелой свободой совести, готовым отдать за нее свою жизнь. И при всех поворотах и сдвигах в обществе мы веками обращаемся к этому человеку, который шагнул из Средневековья в Новое время и научил нас думать и говорить за себя.
§
Как разные народы научились жить в одном государстве?
Автор Андрей Беляков
9 января 1724 года в Архангельске произошло занимательное событие. На праздновании именин секретаря Архангелогородской провинциальной канцелярии присутствовал правнук Кучум-хана, сибирский царевич Василий Алексеевич. “Я царь Сибирский!” – закричал он, услышав, что императора называют полным титулом, то есть “царь Сибирский”. В Петербурге это замяли, поскольку слова были произнесены в присутствии “такой группы лиц, которые вместе шумели”, когда обвинитель и обвиняемый находились вместе (например, пьяные). В результате сибирские цари стали называться не царевичами, а просто князьями. Хотя до этого в течение трех веков все потомки Чингисхана в России назывались царевичами и царями, если они занимали тот или иной престол до ухода. А за 10 лет до этого Петр отказался включить служилых людей мусульманской веры в состав зарождающегося дворянства, переведя их в статус государственных крестьян. В царствование Петра I произошел мировоззренческий сдвиг. Отношение к иноверцам резко изменилось в негативную сторону. А что было до этого, в 16-17 веках?
Существует популярная фраза: “Если потереть русского, то получится тартар”. Очевидно, что это далеко от истины. Но вклад татар, а точнее тюркских народов, в русскую культуру значителен. Многие считают само собой разумеющимся, что все носители фамилий с турецкими корнями имели татарского предка, забывая, что процесс создания фамилий довольно сложен. В качестве примера можно привести православного крестьянина XVI века, записанного в писцовых книгах как Шигалей, а также мусульман Семена, Ивана и Александра.
Генеалогии ранних времен часто являются легендами и не могут быть подтверждены архивными свидетельствами. В случае с историком Карамзиным, он утверждает, что происходит от некоего Кара-Мирзы (Черного Мирзы). Тем не менее, установлено, что некоторые представители русской знати являются тюрками: Юсуповы, Урусовы, Тенишевы и Енгалычевы. Татары сегодня могли стать Ивашкой Петровым еще в XVII веке и войти в русский дворянский род татарского происхождения – Петровых.
Но почему “вчерашний татарин”? Дело в том, что в России XVI-XVII веков этническая принадлежность была вторичной и определялась религией. Мусульманин мог означать татарина (оседлое население Средней Азии), грузина, араба или турка (если мусульманин – значит татарин). Православный – значит русский. Среди языческих богов – мордвин, черемис и другие. Смена веры влияет и на этническую принадлежность. При этом полноправным подданным московского государя мог быть только православный человек, остальные находились в положении “полуподданных” и в документах назывались иноземцами. Юридически они были идентичны. Можно выделить лишь два существенных отличия: первое – неправославные не имели права держать на хозяйственной службе православных, чтобы не создавать предпосылок для “разорения православия” (смены веры), что являлось тягчайшим преступлением; второе – неправославные слуги не могли стать членами государева двора, то есть имели ограниченные карьерные возможности. Однако, сменив религию, многие из них получали значительные служебные и экономические льготы.
Когда количество таких “полусубъектов” стало значительным в российском государстве? Традиционно мы связываем это с быстрым продвижением на восток – от взятия Казани до выхода в Тихий океан.
Предпосылки для интеграции мусульманского и языческого населения в жизнь царской Московской империи сложились еще в Киевский период. Древняя Русь была известна своей этнической и религиозной терпимостью. Для верховной власти было важнее, чтобы подданные, независимо от их религиозных убеждений, выполняли свои обязанности: военные несли военную службу, а налогоплательщики платили налоги.
Было большое количество нерусских, которые жили в анклавах вокруг русских общин или на окраинах государства, например, в Мещере (северо-восток современной Рязанской области и Республики Мордовия). В Касимовском царстве (город Касимов, Рязанская область) с середины XV по XVII век были татарские цари и царевичи. Судебный процесс был автономным и в тех местах, которые были заняты “полуподчиненными”, близкими к центру, особенно если эти города были удалены от центра и слабо развиты. Один восточный автор так пишет о касимовском царе Ураз-Мухаммеде: “Он был правшой в соблюдении шариата и левшой в исполнении высочайшего указа Бориса Федоровича-хана Годунова о бичевании воров и разбойников”. Тюркское и языческое население, проживавшее в других странах, судили по своим законам старейшины, сотники, головы, хафизы (по-русски – байзы). Человек, который знает весь Коран наизусть, называется хафизом. Позже хафизом, или абызом, стали называть просто грамотного человека. Ритуалы, которые они выполняли, были религиозными, и они были учителями.
Но вернемся к судебным разбирательствам. Гражданские и уголовные дела обычно решались таким образом. Исключение составляли лишь случаи, когда стороны не могли договориться, или если истцы представляли интересы жителей других сел или уездов, они обращались к воеводам, назначенным Москвой. Постепенно значение воеводского суда возрастало. Местные жители били по своим деревням, чтобы их судил воевода, а не деревни. Долгое время даже в воеводском суде проводились судебные поединки, а шертование (присяга, которую давал мусульманин или язычник) приравнивалось к кресту православного человека. Мордвин из Темниковского района, упавший на осине на рубеже XVI-XVII веков, выиграл судебный процесс против русского крестьянина из-за полученной травмы. Он, конечно, проиграл, потому что упал с осины (тип мордовского судебного поединка). Мордвины, клявшиеся своей душой, не уступали православным, дававшим аналогичную клятву.
Эту ситуацию лучше всего проанализировать на примере Мещеры. Так было и с другими присоединенными или завоеванными территориями. Однако для этого необходимо было соблюсти одно фундаментальное условие: местное население должно быть лояльно к Москве. В противном случае власти прибегали к жестким репрессивным мерам. Однако даже на территории Казанского ханства, где неоднократно происходили восстания, можно наблюдать более чем крупные поместья знатных татар, сохранивших верность исламу, таких как Мирзовы и князья-меньшевики. Похоже, что репрессии снова применялись избирательно.
После присоединения новых территорий российскому правительству пришлось заручиться помощью местных племен и приучить коренное население обращаться со своими проблемами к российскому правительству. Для этого новые местные власти требовали от коренного населения регулярно посещать уездный город и сообщать обо всех своих трудностях, а также сообщать о возможных изменах соплеменников и докладывать о ситуации на границе и в соседних государствах. Определенным стимулом для местного населения были вознаграждения тканями и деньгами, а также угощения для местной элиты и ценных информаторов от имени московского царя или воеводы. Подобная практика существовала в Сибири в конце XVI – первой половине XVII века и в Астрахани во второй половине XVI – начале XVII века. В городах запасы еды и питья привозили специально для этой цели.
В приказах и письмах воеводам сибирских городов регулярно встречается формулировка “и во всей своей Сибирской земле людей держать ласково и принимать и приводить их к государеву жалованью ласково, ни в чем их не жесточить, чтобы их не прогнать”. Кроме того, благие намерения центральных властей часто берут верх над человеческой жадностью. Именно злоупотребления на местах, причем не обязательно воеводами (это могли быть обычные стрельцы, переводчики и казаки), приводили к волнениям среди местного населения. Надо помнить, что Сибирь осваивали более чем удельные люди, иногда ссыльные преступники. Тем же воеводам было трудно держать в повиновении своих подданных.
К середине XVI века система управления неправославным населением была в основном отработана. Чингизиды (татарские цари и князья, потомки Чингисхана) уже 100 лет занимали Москву. Дворяне из Ногайской Орды, Казани и Крыма регулярно приезжали в Россию. В армии России было много татар. Татары сыграли большую роль в захвате Казани у казанских правителей. В татарских воинских частях желательно было иметь абыз из Корана, хотя это и не было обязательным. Вероятно, абызы имелись в местах компактного проживания мусульман, которые участвовали в судебных процессах, а также подписывали документы вместо неграмотных друзей. Шерт не мог быть принят без Корана и абыза. В России мечети продолжали функционировать. Интересно, произносилось ли имя московского правителя во время хутбы – пятничной молитвы, во время которой упоминается имя правителя?
В XVI-XVII веках татары проживали в большинстве районов Русского государства, где существовало землевладение. Были уезды – Шацкий (Мещерский), Романовский, Ярославский, Новгородский и некоторые другие, где они были действительно многочисленны. В других территориях их было несколько меньше.
Как Москва продвинулась на восток? Взятие Казани в 1552 году и Астрахани в 1556 году было спланировано и продумано заранее. Однако постоянно меняющиеся обстоятельства привели к определенным корректировкам. Похоже, что первоначально планировалось только введение российского протектората, чтобы держать под контролем мусульманских правителей. Если бы процесс был мирным, то два ханства, Казанское и Астраханское, могли бы просуществовать как минимум полвека. Захват Сибири не был запланирован. Для Москвы это было полной неожиданностью. Возможно, очевидная легкость выхода за Уральские горы и сказочные богатства, воображаемые в их головах, побудили правительство начать колонизацию этих территорий. Однако началом присоединения Сибирского ханства следует считать не дату похода Ермака – 1582 год, а 1586 год, когда была основана русская крепость Тюмень. Процесс завершился только в 1598 году, с окончательным разгромом сибирского хана Кучума. И снова Москва попыталась опереться на местную элиту. Но договориться с Кучумом, как позже с его потомками, не удалось. План по созданию зависимых национальных объединений на территории Сибири также провалился.
Кроме того, не хватало знаний об особенностях психологии новых присоединенных народов. С 80-х годов XVI века в Москве стал использоваться институт аманатов (заложников). Астраханские мирзы практиковали это во время Великой Ногайской Орды, когда они отдавали своих детей городу в качестве гарантии своей лояльности. Но в Сибири это редко срабатывало. Иногда, привыкнув к свободной кочевой (или полукочевой) жизни, заложники в замкнутом пространстве впадали в депрессию и кончали с собой.
Часто взятие Казани рассматривается как крестовый поход. Но правомерно ли считать его таковым? Большинство участников этих событий рассматривали их как обычные сражения между государствами за господство в регионе. В российской правящей элите существовали определенные разногласия по поводу покоренных мусульман. Многие призывали царя “изгнать бусурманскую армию до конца”. С другой стороны, противники такой политики предлагали опираться на представителей национальных элит. Решения царского суда в отношении завоеванных регионов не воспринимались легкомысленно, и сторонники насильственной христианизации оказались в меньшинстве. Они проиграли. Однако ставка на местную элиту не всегда окупалась. Некоторые представители казанской знати перешли на сторону восставших уже в 1554 году. За этим последовали репрессии.
До 1680-х годов в Астрахани, Сибири и Мещере не было бескомпромиссной политики христианизации. Даже указ 1681 года лишил мирз и татар низовых городов (между Окой и Волгой), поместий и вотчин, где жили православные крестьяне. Но нужно было сделать выбор: потерять землю и крестьян, но сохранить веру, или сохранить землю и православных крестьян, но отказаться от ислама. Вопрос о крещении или смерти никогда не стоял. На протяжении шестнадцатого и семнадцатого веков центральные власти постоянно напоминали людям о недопустимости насильственного крещения. Действие должно быть добровольным и осознанным, и ни в коем случае не “по необходимости”. Конечно, были и местные злоупотребления. В середине XVII века некоторые протопопы пытались обратить татар в православие не проповедью, а принуждением к согласию в тюрьме, а иногда даже под пытками.
Были и отдельные случаи политической целесообразности, например, крещение пленных казанских царей. Перейдя в православие, они больше не могли служить знаменем для мусульман региона в их борьбе за политическую независимость. Но в целом, государство 16 и 17 веков требовало искренности и добровольности в принятии православия.
Монголы обладали долгой историей толерантности, что в определенной степени придавало доверие Чингисхану и его идеям. Подобным образом, высший закон монголов, Яса, закреплял терпимость к не-чингисидам. Среди первых чингизидов можно увидеть язычников, буддистов, христиан-несториан и мусульман. Антонио Поссевино, папский легат, задавался вопросом: как может христианский царь терпеть неверных на своей земле? Иван Грозный ответил ему, что неверные делятся на домашних и чужих.
Вопрос взаимного культурного влияния довольно сложен. Несомненно, русские поселенцы не могли выжить на новом месте без заимствования навыков коренных жителей. Их знания местного климата, флоры и фауны были бесценны. Со временем, однако, наблюдался обратный процесс. Коренные народы заимствовали орудия труда у русских. Сибирские народы пытались привыкнуть к более активному выращиванию хлеба – главной культуры и, долгое время, основы экономики Российского государства. Стоимость сибирских мехов, собранных в качестве дани – ясака – все еще была намного ниже стоимости хлеба, необходимого для питания военных и ружников (мужчин, работавших на государство в обмен на фиксированную квоту зерна). Только значительное развитие сельского хозяйства позволило Сибири перестать быть дефицитной территорией.
После завоевания Сибири расходы Москвы на освоение новых земель значительно превышали налоговые поступления. Необходимость найти подходящие для земледелия земли побудила к продвижению на Восток после поражения при Кучуме. Это еще больше усугубило многонациональный состав государства, что еще больше усугубило его проблемы.
Что касается непосредственного влияния ислама на русскую культуру в XVI-XVII веках, то это одна из наименее разработанных тем в настоящее время. Русские люди издавна были знакомы с изысканными изделиями восточных мастеров, покрытыми затейливыми узорами. Помимо посуды и керамики, купцы и послы привозили в качестве дипломатических подарков ткани и ковры. Со временем русские мастера стали копировать восточные изделия, например, доспехи, и наносить на них коранические надписи в качестве украшения (а не подражания), так как рассматривали их как украшение. Такие надписи можно увидеть даже на царских знаках отличия (знаках власти), например, на походном шлеме Ивана Грозного. Другие регалии – орб, посох, саадак (футляр для лука и стрел), барды Алексея Михайловича – стамбульские мастера изготавливали по специальному заказу. Известны случаи, когда холодное оружие, привезенное с Востока и изготовленное специально для христианского потребителя, на клинке имело выгравированное изображение креста и одновременно надпись на арабском языке, прославляющую Бога. Однако пока не до конца ясно, воспринималось ли это как надпись или только как причудливый узор. На Востоке также покупали украшения для королевских и церковных одежд.
Но в массовом обращении исламское (восточное) культурное влияние проследить гораздо сложнее. Конечно, заимствованные с Востока предметы были в ходу, например, кумганы – сосуды для воды с длинным носиком. Языки Востока подарили нам такие слова, как “шапка”, “колчан”, “халат”, “сундук” и т.д. При археологических раскопках памятников 16-17 веков за пределами Москвы меньше шансов найти предметы восточного происхождения или их подражания, чем в Москве. Это относится и к археологическим исследованиям на территории двора касимовских царей и князей в городе Касимове того периода.
Предметы быта XVI века как в России, так и в Казани типологически схожи. Как следствие, керамика в русском стиле регулярно появляется в отчетах о раскопках города Казани. Одним из объяснений может быть большое количество русских по происхождению ремесленников. В Касимове, согласно записям, русские мастера работали на Чингизидов только в семнадцатом веке. Это не значит, что они не могли изготавливать изделия, ту же одежду, обувь и отдельные предметы утвари, по восточному образцу. Есть и некоторые различия между татарской и русской одеждой. Сигизмунд Герберштейн в “Записках о Московии” пишет: “У всех одинаковая одежда и телесное одеяние. При этом христиане носят узлы, скрепляющие грудь, на правой стороне, а татары, одежда которых очень похожа, – на левой”. Утверждение такого рода следует воспринимать с долей соли. Императорский посол считал экзотическими как наряды первых, так и вторых. Согласно гравюрам, сопровождающим “Записки о Московии” Герберштейна, татарская одежда на этих гравюрах кажется короче.
Однако последние археологические исследования позволяют найти некоторые точки культурного влияния. Во время раскопок в Спасо-Преображенском монастыре на территории Казанского Кремля было найдено православное каменное надгробие. Рельеф, украшающий его, очевидно, отсылает к восточным образцам. Близкие аналогии в оформлении можно увидеть в декоре мусульманских надгробий времен Казанского ханства и второй половины XVI века в Закавказье. Надгробия с растительным орнаментом более простых форм встречаются в Москве и Московской области. Особого внимания заслуживает надгробие князя Воротинского в Свято-Троицком монастыре – Сергиевом, который был восстановлен в 1920-30-х годах в 17 веке.
В обратной последовательности можно рассмотреть влияние русской архитектуры на вкусы тюркских народов. Вдова Авган-Мухаммеда ибн Араб-Мухаммеда, сибирская царевна, перевезла тело своего мужа из Москвы в Касимов. Она построила для него текии (мавзолей) на старом посадском кладбище. Здание выглядит типичным для богатого русского дома. Оно построено из красного кирпича, украшено изразцами и наличниками. Тем не менее, это единичный пример. В касимовских теремках сохранились также примеры, датируемые серединой XVI века, а также рубежем XVIII-XIX веков. Возможно, в данном случае сыграло роль длительное проживание в столице, где хивинский царевич развивал свои представления о красоте и престиже. Несколько десятилетий спустя в московском Златоустовском монастыре был построен склеп с родословной сибирских царей, который не сохранился до наших дней. По всей видимости, склеп выглядел как увеличенная копия шатра, в котором был похоронен касимовский царевич Яков Васильевич, кстати, местночтимый святой. А его склеп архитектурно напоминал слегка видоизмененную мусульманскую текке. Таким образом, мы видим, что заимствования шли от носителей как православной культуры, так и ислама.
Исламские святые внесли свой вклад в православную веру. Однако их история зачастую гораздо более мрачная. Турсас (Сергий), плененный войсками Ивана Грозного в Казани в 1552 году и состоявший в родстве с астраханской царицей, принял монашеский постриг вместе с Серапионом в Козеозерском монастыре в 1556 или 1566 году. Позже он стал настоятелем монастыря. Примечателен тот факт, что монастырь имел земли в Каргополе, недалеко от Турчасовского лагеря. Сопоставляя это с именем святого – Турсас. Этот факт может свидетельствовать о частичном искажении сведений о святом его агиографом. Интересно и другое. Ику-Турсо – морское божество в карело-финской мифологии, сын бога-громовержца Укко. Очевидно, что связь имени святого, названия деревни, где стоял монастырь, и финского божества не случайна. Здесь соединились традиции сразу нескольких стран.
Таким образом, мы видим взаимное влияние между русской (православной) культурой и культурой народов ислама, взаимопроникновение и обогащение. Можно ли говорить о религиозном мире? Возможно, вплоть до конца 17 века. Хотя время от времени возникали отдельные трения, в основном экономического характера, хотя в то время они казались религиозными. Они заключались в основном в обвинениях в религиозных преследованиях и осквернении через употребление запрещенных продуктов (чаще всего конины), призванных изменить их социальный статус. Такие обвинения чаще всего исходили от крепостных татар, стремившихся таким образом обрести свободу. В Москве хорошо знали об этом, но вынуждены были маневрировать и делать послабления в связи с тем, что Россия официально считалась христианским (православным) царством. И хотя власть над носителями других религий также принадлежала им, русский царь также являлся государем.
В 17 веке наметился переломный момент. Причина его не установлена. Против носителей ислама патриархом Филаретом был проведен ряд акций (в том числе сокращение касимовского царевича и романовских мирз). В середине века их проводили сторонники Никона и “боголюбцы” (члены кружка приверженцев благочестия, собравшиеся вокруг Стефана Вонифатьева, духовника молодого царя Алексея Михайловича). Патриарх Иоаким убедил государство принять некоторые ограничительные меры под его руководством. В конце концов, при Петре эти два направления объединились в определенную государственную политику. В прошлом допускалась религиозная терпимость. На смену ей пришла унификация. Скорее всего, здесь можно говорить о европейском влиянии. В Европе религиозные новости представляли большой интерес для Кремля. Именно такого рода информация регулярно фиксируется в первой русской рукописной газете “Куранты”, специально созданной для царя и его ближайшего окружения. Поэтому мы не погрешим против истины, если скажем, что отказ Петра от религиозной веротерпимости может быть понят как часть его общих преобразований.
§
Алексей Михайлович и Европейское влияние
Автор Михаил Одесский
XVII век был бурным и динамичным. Русская культура изменилась от религиозной культуры старой России к более привычной для нас светской культуре XVIII века.
Этот переход не был плавной эволюцией: в литературе новые формы прямо и революционно заменили предыдущие формы, характерные для периода 11-16 веков, а вскоре и они сами, столь же революционным образом, были заменены еще более новыми формами. Литература XVII века противостояла старой русской литературе и подготовила почву для литературы XVIII века, но она, в свою очередь, была отвергнута литературой нового типа.
В социальном плане семнадцатый век рассматривается российской историей как время бунта. Он начался со Смуты и закончился реформами Петра I. На престоле утвердилась новая династия. Романовы опирались не столько на знатных бояр, сколько на чиновников. Такое же упорство было проявлено в ограничении прав церкви, подчинении религии государственному аппарату. Подрывая важнейшие устои древнерусского общества, династия также взяла курс на преодоление культурной изоляции. Медленно, но неуклонно происходило сближение с Западной Европой. В Древней Руси такие революционные изменения имели негативные последствия: происходили восстания, бунты, религиозные распри, войны.
В начале XVII века российское общество пережило серьезный кризис, который принято называть “Смутным временем”. В 1605 году умер царь Борис Годунов, и русский престол занял претендент, называвший себя сыном Ивана Грозного, Дмитрий. Наступила эпоха династических переворотов и социальных потрясений. Кульминацией Смутного кризиса можно считать собор 1613 года: его участники возвели на престол дальнего родственника Ивана Грозного – Михаила Федоровича Романова. Царь Михаил Федорович стал основателем новой династии, которая царствовала более 300 лет, вплоть до отречения от престола последнего монарха, Николая II.
Смута потрясла основы средневековой России и нашла отражение в исторических романах, написанных как во время событий, так и сразу после правления царя Михаила Федоровича.
Хорошим примером является “Летописная книга” 1626 года: ее авторство обычно приписывают князю Семену Ивановичу Шаховскому – участнику Смуты, полководцу, историку и агиографу. История охватывает период от Ивана Грозного до Собора 1613 года. Князь Шаховский, в отличие от древнерусской исторической беллетристики (вспомним описания князей в “Повести временных лет”), был заинтересован в изображении противоречивых персонажей. Вот портрет Лжедмитрия:
” Он был невысокого роста, с широкой грудью и сильными руками. У него была слишком простая внешность, и тело его было очень смуглым. А еще он был остроумен, и весьма искусен в книжной науке, и любил конные состязания; он храбр, смел, отважен, силен, и к воинам очень благосклонен.
В литературе первой половины XVII века есть и светская поэзия. Древняя Русь знала определенные формы поэзии: молитвенные стихи (гимнография), народные стихи – мелодичные и разговорные – и стихотворные интермедии в прозаических произведениях. Однако формирование светской поэзии, явно противопоставленной прозе, стало революционным открытием для писателей первой половины XVII века, в основном благодаря культурным контактам с Польшей и Украиной, входившими в состав Польши.
Первая русская поэтическая школа характеризуется приверженностью к разговорному стиху. Стиху не нужно было соблюдать определенное количество слогов, не нужно было ставить ударения в определенные позиции: рифма (и часто акростих – структура стихотворения, в которой некоторые, обычно первые буквы каждой строки, образуют значимый текст) функционировала как единственный признак стиха. Поэты первой половины XVII века освоили самые разнообразные жанры: дружеские послания, прологи и эпилоги к прозаическим произведениям, оратории и т.д.
Представителем первой поэтической школы был тот же князь Семен Шаховский. Например, его “Книга хроник” содержит поэтический эпилог:
Сколько о чем отыскал,
Столько о том и написал.
Все, кто читают, понимают,
Что великие события не забывают.
Когда же к концу этой повести я подошел,
В труде своем никакого утешения не нашел.
Вторая половина века – правление второго царя династии Романовых Алексея Михайловича и его сына Федора Алексеевича – была периодом радикальных реформ в социальной, религиозной и культурной областях. С этой точки зрения знаменитые реформы Петра Алексеевича, сына и брата бывших царей, по праву можно рассматривать как продолжение их преобразований.
В культурных реформах царя Алексея Михайловича доминировало стремление к унификации и “порядку”, иерархическому порядку. Первой попыткой унификации было составление Соборного уложения в 1649 году, юридического кодекса, который оставался в силе до 19 века. Этот кодекс регулировал различные сферы общественной жизни и, в частности, формализовал такой важный институт, как крепостное право.
Второй программой реформ Алексея Михайловича было радикальное преобразование Русской православной церкви, осуществленное патриархом Никоном, его старшим уважаемым другом, при поддержке царя.
После трагических событий Смутного времени священники не пользовались прежним авторитетом среди мирян, церковные службы упрощались и сокращались. Возмущенный таким положением дел, молодой царь Алексей Михайлович разработал комплекс мер, направленных на упорядочение церковных дел. Программа царя в значительной степени опиралась на так называемый “Кружок приверженцев древнего благочестия”, объединявший видных сановников и представителей церкви, в частности Никона.
Русская церковь была реформирована и исправлена в 1652 году после того, как Никон стал патриархом. Константинополь и другие зарубежные православные церкви стали для него образцом, который он стремился воспроизвести с максимальной точностью. Никон не планировал менять догматы. Как и в зарубежных православных церквях, он повелел лишь отредактировать богослужебные книги и изменить ритуал, то есть внешние проявления благочестия.
Третья реформаторская программа предполагала покровительство и продвижение нового вида придворной литературы, принципиально отличавшегося от древнерусского образца.
Именно реформы Никона должны были следовать греческим церковным образцам – на новую придворную культуру должны были повлиять западноевропейские (в основном польские) традиции, и образцы были скорее светскими.
При определении этой новой литературы часто ссылаются на барокко – международное направление искусства, характеризующееся акцентом на аффектах и предпочтением сложных формальных приемов.
Не все согласны с “барочной” гипотезой; дискуссия продолжается, но в любом случае ясно: литература второй половины семнадцатого века (и частично первой трети восемнадцатого) представляет собой принципиально значимый переход от средневековой литературы к классицизму восемнадцатого века.
В общественном сознании религиозные ценности постепенно, но систематически вытесняются светскими, государственными ценностями. Литература, таким образом, перестает быть частью религиозной системы и становится самостоятельной сферой общественного сознания – литературой в современном понимании.
Как следствие, меняется риторика. В древнерусской литературе риторические правила усваивались вместе с византийскими жанровыми образцами, так сказать, “внутри” авторитетных текстов-образцов. В противоположность этому, в литературе второй половины XVII века риторика становится самостоятельной. Во второй половине семнадцатого века риторика использовалась в первую очередь. Для того чтобы продемонстрировать литературность, необходимо соблюдать риторические правила. Барокко можно приписать это качество, а можно принять его за особое качество, не обязательно связанное с барокко.
Центральной фигурой литературы и культуры второй половины XVII века стал монах Симеон Полоцкий (в миру Самуил Петровский-Ситнианович).
Получив образование в католических школах, он был готов перейти в католичество, чтобы вернуться в православие. Будучи монахом, он уделял больше внимания светским целям, чем подвигам веры. Его главной задачей можно считать введение новой школы: педагог-просветитель, Симеон стремился распространить в православном мире тогдашние западноевропейские знания, разумеется – в церковном варианте. Он был придворным, готовым воспитывать царских детей (среди которых был и будущий царь Федор Алексеевич) и одновременно находить четкие формулировки для официальной идеологии; поэтом и драматургом, понимавшим литературу как практическое применение риторических правил, усвоенных в новой школе. У Симеона были враги, включая патриарха Иоакима, который боялся католического влияния, но в свои последние годы он работал над тем, чтобы принести мир и процветание в Италию.
По всей видимости, Симеон Полоцкий принимал непосредственное участие в проекте будущей Славяно-греко-латинской академии, первого высшего учебного заведения России, и в 1680 году составил ее учредительный документ – “Академическую привилегию”. Академия была основана с учетом польских образцов, опробованных в XVII веке на православных землях Украины и Белоруссии. С созданием Академии образование было направлено на подготовку образованных людей для нужд России, но, конечно, в контексте церковной школы. Довел дело до конца ученик Симеона, монах-монашек Сильвестр (в миру Семен Агафоникович Медведев), усилиями которого в 1687 году была основана Славяно-греко-латинская академия. Вначале в ней обучалось около ста студентов, позже в ней учились Ломоносов, Тредиаковский и другие. Академия располагалась недалеко от Кремля – в двухэтажных палатах на территории Заиконоспасского монастыря.
Именно при царе Алексее Михайловиче был сделан важный шаг к появлению прессы в России. В Москве начали издаваться (регулярно с 1665 года) “Куранты”, сводки новостей о европейских событиях, выпускавшиеся только в двух экземплярах: для царя и для бояр.
Слово “куранты” (от французского courant – “актуальный”) пришло в русский язык из голландского, где оно использовалось в газетных заголовках, а в России “куранты” были фактически обзором иностранной прессы. Курьер” оперативно освещал политику, стихийные бедствия, чудесные события, эпидемические заболевания, а также то, что писали о России в Европе, например, восстание Степана Разина и т.д:
В течение ближайших четверти часа в Думбире произошло сильное землетрясение, и небо стало черным, так что никто не мог видеть друг друга. Таким образом, школу Шкода постигло опустошение и несчастье. И в то же время в небе появились разные лица и образы. Затем, через две недели, Лондон был уничтожен сильным пожаром. Погибло много судов и людей.
” Куранты” – закрытый документ для внутреннего пользования, но еще немного – и при Петре I начнет выходить первая русская газета.
Как литературный жанр поэзия занимала одно из центральных мест. Становление светской поэзии в России началось в первой половине XVII века, но во второй половине столетия возникла новая поэтическая школа, основанная на системе риторической литературы и получившая гораздо большее общественное признание. Деятельность Симеона Полоцкого привела к расцвету новой школы. Он оставил поистине грандиозное поэтическое наследие. Первоначально его стихи были написаны на польском или латинском языках, а затем на церковнославянском.
Уже в 1670 году Симеон опубликовал три больших тома поэзии (“Псалтырь рифмы”, “Рифмологион”, “Вертоград многоцветный”).
Рифмованный псалтырь был опубликован в 1680 году в издательстве Palace Press. Это была первая книга стихов, напечатанная в России. В этой книге Симеон, следуя примеру польского поэта Яна Кохановского, переложил библейскую книгу Псалмов в стихах. Она выглядит вполне традиционно: Библия, но некоторые современники Симеона были шокированы этой книгой: псалмы представлены в “рифмованной” форме, то есть в стихах.
В Рифмологион Рифмослова входят несколько сотен “стихов на случай” – примечательных текстов, предшествующих одам поэтов-классицистов. В качестве побочного примечания (редчайший случай в древнерусской литературе!) здесь также содержится черновой автограф “Рифмологиона” (т.е. рукопись, выполненная не переписчиком, а самим автором.
Главное поэтическое произведение Симеона Полоцкого – энциклопедический сборник “Вертоградское многоцветье”. “Вертоград” на церковно-славянском языке означает “сад”, “сад цветов”. В Средние века так называли книги, содержащие советы по лечению. У Симеона это слово приобретает символическое значение: по мнению автора, медицина исцеляет тело, а поэзия – душу. Все стихи в сборнике озаглавлены и расположены в алфавитном порядке. Коллекция, можно сказать, обширная. В нем 1155 названий, причем одно название может содержать до 12 текстов, объединенных общей темой (современное немецкое издание “Вертограда” состоит из трех томов).
Симен Полоцкий в своей поэме “Вертоград” приводит множество сведений о природе (Ехидна), истории (Александр) и философии (Диоген). Он описывает примеры добродетельного или порочного поведения (“Дева”).
Некоторые стихи, в которых рассказываются западноевропейские народные сказки, читаются как занимательные истории. Например, под названием “Блудный” есть поэма о похотливом царе, который из-за своей беспутной жизни заболел, постоянно простужался и, по совету врачей, вынужден был завернуться в тряпку, пропитанную водкой. Но грешник был наказан:
…сукно, в водце моченое,
яко же молние бысть запаленное Буквально: «Сукно, замоченное водкой, как молния загорелось»..
Вопль велий врачеве и вси сотвориша,
но горящу кралю ничто пособиша.
Згоре огнем, яко похотьми горяше
чрез всю юность свою, а не угошаше Буквально: «Сгорел огнем тот, кто с юности горел в грехе»..
У Вертограда каждый текст интерпретируется как морализаторское высказывание. Например, в стихотворении “Суд сна до”, на первый взгляд, просто изображены повадки собаки:
Пес утружденный егда хощет спати,
обыче прежде сам ся обращати,
Нежели ляжет. Егда осмотрится
окрест на месте, тогда положится. Буквально: «Уставшая собака, когда хочет спать, привыкла перед сном вертеться. Когда осмотрится на месте, только тогда укладывается».
Однако описание спящей собаки – это еще одна аллегория: подобно собаке, перед тем как заснуть, человек должен мысленно “оглядеться”, обдумать прожитый день и оценить, не совершил ли он какой-нибудь грех.
Поэтические правила, которым следовал Симеон и которые были знакомы ему по образцам, взятым из польской литературы, можно свести к двум основным требованиям. С одной стороны, сопоставляемые строки в стихотворении должны иметь одинаковое количество слогов (без обычного регулярного чередования ударных и неударных слогов); с другой стороны, строки должны быть увенчаны рифмой, преимущественно женской, как в польской слоговой поэзии. Таким образом, каждая строка “Испытания сном до” состоит из 11 слогов. Система стихосложения, требующая одинакового количества слогов в соответствующих строках, называется слоговой (от греческого “слог”).
В некоторых случаях в поэзии Симеона Полоцкого появляются всевозможные изысканные утонченности: акростихи, фигурные стихи, где строки образуют рисунки (чаша, сердце, крест, звезда и т.д.). В стихотворении “Российский орел” из панегирического сборника “Рифмологион” герб России изображен на фоне солнца с сорока восемью лучами, на каждом из которых написана какая-либо добродетель царя.
После смерти Симеона Полоцкого Сильвестр Медведев – по приказу царя Федора Алексеевича – сочинил стихотворение для его надгробия. Надпись была высечена на каменных плитах и позолочена за счет государственной казны. Она гласит:
Зряй, человече, сей гроб, сердцем умилися,
О смерти учителя славна прослезися:
Учитель бо зде токмо един таков бывый,
Богослов правый, церкве догмата хранивый.
Муж благоверный, церкви и царству потребный,
Проповедию слова народу полезный. Буквально: «Глядя, человек, на этот гроб, умились сердцем и рыдай о смерти славного учителя. Ибо здесь удивительный учитель, богослов, хранивший догматы церкви, благоверный муж, полезный церкви и царству, полезный своею проповедью народу».
Его последователи продолжили дело Симеона Полоцкого, создав собственную слоговую поэзию. Автор надгробной надписи был лучшим. Монах и придворный Сильвестр Медведев был похож на своего учителя. Его “стихи на случай” были, как правило, торжественными. Например, он сочинил скорбную поэму “Плач и утешение” на смерть царя Федора Алексеевича: в поэме поэтические речи о царе произносили различные персонажи – Орел России, Георгий Победоносец, царица-вдова, сестры и тетки, а также олицетворения России, Украины и Белоруссии. Сильвестр Медведев также похвалил царевну Софью Алексеевну, правившую страной после смерти Федора Алексеевича.
Славяно-греко-латинская академия была основана Сильвестром Медведевым как придворный служащий. Несмотря на это, быть придворным служащим – опасное занятие. В 1689 году молодой Петр Алексеевич – будущий император Петр Великий – отстранил от власти свою сестру Софью. Ее близкий друг Сильвестр был замучен и обезглавлен, а его тело закопали в “яме у бедного Покровского монастыря”.
Новая придворная культура и риторическая литература также способствовали появлению отечественных светских драм. В каком-то смысле нынешний сценарий похож на обстоятельства возникновения светской поэзии в первой половине XVII века. Драма была частью древнерусской культуры. Театральные фольклорные обряды (свадьбы, календарные игры) и театральные церковные службы. Например, “пещное действо” ставилось в церквях за неделю до Рождества и представляло собой инсценировку библейской Книги Даниила, где вавилонский царь Навуходоносор разгневался на верных юношей и бросил их в огненную печь, но они чудом остались живы.
Однако светская драма (в ее придворном варианте) была абсолютным новшеством и как литература, и как беспрецедентное зрелище. Примечательно, что старообрядцы, принимая поэзию, однозначно отвергали драму. Аввакум был возмущен тем, что именно католики “учили свою пьесу, чтобы сделать камео”. Но Бог избавил нас от них и посрамил их за наше нечестие.
17 октября 1672 года по повелению царя Алексея Михайловича и под пристальным вниманием его придворных на придворной сцене подмосковной резиденции Преображенского была поставлена первая русская пьеса “Деяние Артаксеркса”. Автор – Иоганн Готфрид Грегори, лютеранский священник в немецкой колонии Москвы – написал длинную пьесу в семи действиях в стихах (которые русский переводчик переводит неуверенно и непоследовательно), основанную на библейской истории о персидском царе Артаксерксе, который нашел новую любовь и новую царицу – прекрасную еврейку Эсфирь. Целью заговора было угодить царю, который недавно заключил свой второй брак (молодой избранницей стала Наталья Кирилловна Нарышкина, только что родившая сына – будущего Петра I). Григорий использовал западноевропейские образцы, “сюжет” был неизвестен, но Алексей Михайлович – единственный полноправный зритель – щедро наградил актеров, и придворный театр продолжал функционировать до самой смерти царя.
В 1670-х годах Симеон Полоцкий писал и драмы: его комедия “Притча о блудном сыне” (термин “комедия” означал пьесу со счастливым концом) и пьеса “О Навходоносоре-царе, о теле золотом и о трех малых детях, не сгоревших в печи” вошли в панегирический сборник “Рифмологион” (о театральном исполнении сведений нет).
Пьесы Симеона Полоцкого принадлежали к традиции школьной драмы, “любительской” драматургии духовных школ, уходящей корнями в Средневековье; в Россию школьные пьесы проникли в XVII-XVIII веках через ученых Украины и Белоруссии, обучавшихся в католической Польше. Цели школьной драмы были дидактическими (практическое обучение латыни и риторике). С художественной точки зрения здесь все строго регламентировано риторическими правилами, сформулированными в авторитетных учебниках поэтики – литературы. Для нее характерно одновременное следование христианским и античным образцам, обращение к мифологическим и библейским сюжетам, акцент на рассказывании, а не на показывании. Приветствуются интерлюдии музыкальных и комических номеров, прерывающих “серьезные” события. Каждой пьесе предшествует пролог, а эпилог обращается непосредственно к зрителям.
Например, пьеса “О Навходоносоре”. Пьеса предельно сжата, написана фирменным 11-слоговым стихом Симеона Полоцкого и состоит из трех частей: предисловия, основного действия (не разделенного на представления) и эпилога.
В “Предисловии” Симеон Полоцкий, зная, что заглавный герой пьесы – негативно изображенный монарх, предупреждает будущего зрителя, царя Алексея, что ему не следует стыдиться несчастий своего “коллеги”, вавилонского царя:
Доброты гнездо положиша в тебе,
во сердце твоем живут, яко в небе.
Навходоносор не тако живяше,
аще и скипетр в деснице держаше… Буквально: «Добродетели в тебе образовали гнездо и живут в твоем сердце, как на небе. А Навходоносор жил не так, хотя и в правой руке держал скипетр».
Титульный герой и коронованный провидец – монархи, оба держат скипетр в правой руке, но Набходоносор жил давно; кроме того, вавилонский царь был “тенью неверности”, в то время как русский царь – образец православия и добродетелей.
Набходоносор воздвигает “тело” – статую, которой должны поклоняться все подданные, а те, кто ослушается его, будут сожжены в печи. Двор поспешно подчиняется, и “образ” (статуя) и “печь” воздвигаются, трубачи трубят в трубы. Три добродетельных юноши отказываются поклониться “телу”, и воины бросают их в печь. Но случилось чудо: в печи появился ангел, юноши молились и пели, а злые солдаты были сожжены огнем. Смущенный царь приказывает им отпустить юношей и почитать истинного Бога.
В эпилоге. Симеон просит – согласно правилам – прощения за недостатки в спектакле, русский царь желает “царствовать в мире”, победить своих врагов, жить долго и “затем унаследовать небесную корону”.
Пьеса Симеона Полоцкого напоминает церковное “рождественское действо”, но главная цель драматурга – не вызвать в памяти библейские события, а возвеличить русского царя с помощью религиозных образов. Алексей Михайлович и могущественнее, и добродетельнее вавилонского монарха. Находоносор, однако, изображен без особой враждебности. В финале он даже награждает молодых людей, восхваляющих царя, а царь призывает их присоединиться к общему веселью и ликованию:
Но днесь Днесь — теперь. в палату вы с нами грядите,
вашим приходом дом возвеселите.
Как и положено при дворе – вавилонском или московском – все очень оптимистично.
Представители новой литературы русского классицизма не забывали своих предшественников. Некоторые из них прошли Славяно-греко-латинскую академию, учились на поэтических примерах Симеона Полоцкого, и темы и образы слоговой поэзии были продолжены в их произведениях. Однако в целом классицизм не перенял поэтику своих предшественников (особенно в драматургии). И снова русская литература XVIII века возникла из революционных проектов на белом листе.
